На реках Вавилонских

По учительской пронесся недоверчивый шепоток.

– Да ладно! – воскликнул кто-то.

– Честное слово! – Валентина Петровна истово прижала ладони к груди.

Поверили. Тут же поднялась суматоха, смех, обсуждение новых возможностей, предложение немедленно бежать по магазинам, жуткий гвалт. Но гвалт радостный. «Да неужели мы дожили до этого?» – витал в помещении общий вопрос.

Когда Наталья возвращалась домой, на улицах царило не меньшее оживление. Повсюду стояли шумные веселые очереди. Шел густой снег, и стоявших на улицах людей покрывало белыми шапками. Но никого это нисколько не беспокоило. Как и не беспокоил довольно-таки чувствительный мороз. Хохочущие люди стояли в очередях в рестораны, аптеки, фотографии и другие места, чтобы израсходовать оставшиеся наличные средства. Кто имел хоть какие-то сбережения, скупал в магазинах всё, что оставалось на полках. Наталья тоже поддалась всеобщей истерии и принялась тратить оставшиеся средства.

Несколько дней спустя обмен завершился, и выдали зарплату новыми купюрами. На нее можно было купить не только необходимое, но и немного вкусненького. Будто в прекрасном сне.

Наталья первым делом покупала и ела хлеб. Каким же вкусным казался обычный пшеничный хлеб, который можно было есть, не оглядываясь на норму! Настоящий праздник.

– До сих пор не верится, – мечтательно протянула как-то вечером Лида, когда они собрались за ужином. – Можно наедаться досыта, не экономить каждую крошку…

– Спасибо партии и родному Сталину за заботу о нас! – воодушевленно согласилась Маша, сверкнув темными глазами.

Тамара скептично фыркнула, оставаясь верной себе:

– Постановление, конечно, хорошее, но на хлеб цены снизились мало. При таком снижении потребуется десять лет, чтобы приблизиться к довоенным ценам.

– Ой, ладно тебе ворчать, Тома! – чуть ли не хором воскликнули остальные.

Та пожала плечами с видом «А разве я не права?» Но они предпочли не обращать на нее внимания. Это же Тома – что с нее возьмешь!

Шли годы, жизнь в Ленинграде налаживалась. Наталье, как и ее соседкам, даже предоставили отдельные – нет, не квартиры – комнаты в коммунальных квартирах. Но и это казалось значительным улучшением. Ученики Наталью любили, коллеги ценили и уважали. Единственное, что терзало ее сердце – она так и не смогла найти сына.

Глава 18

– Наталья Кирилловна! Наталья Кирилловна!

Стоило раздаться звонку, возвещающему окончание уроков, как ее малыши, до того сидевшие тихо, как мыши, тут же окружили ее шумной галдящей толпой.

Впрочем, у ее первого класса уроки закончились давно – сейчас они занимались на продленке в ожидании, когда родители смогут их забрать. Наталья всегда старалась придумать для продленки что-нибудь интересное. Сегодня она решила поговорить с учениками о войне и о защитниках Родины. Эти дети не видели войны, и Наталья горячо надеялась, что никогда и не увидят, но как же живо они откликнулись на эту тему, выдавая серьезные и трогательные размышления.

– Хорошо, вот вам внеклассное задание, – с улыбкой произнесла Наталья. – Собрать воспоминания ваших родителей, бабушек и дедушек, и подготовить доклад. Недели достаточно?

– Ма-а-ало! – раздался единодушный возмущенный крик.

– Хорошо-хорошо, – засмеялась Наталья. – Месяц. А теперь все на воздух.

Окруженная шумной стайкой детей, отвечая на сотни вопросов, Наталья, улыбаясь, вышла на школьный двор. Она привязывалась к своим ученикам, как к родным детям. Так и найдя сына, она обращала на них всю нерастраченную любовь. И они платили ей ответной горячей привязанностью, согревая уставшее сердце.

На улице дети быстро разбежались по площадке. Они засиделись за целый день в школе и теперь выбрасывали накопленную энергию.

Вдруг вспомнилось далекое, полузабытое прошлое, когда молоденькая пепиньерка Тася Преображенская точно также во дворе присматривала за гуляющими девочками. И то одна, то другая подбегала к ней с вопросами. На мгновение показалось, что вот сейчас подойдет кто-нибудь и спросит:

– Наталья Кирилловна, а сколько верст от Петербурга до Сергиевой Приморской пустыни?

Но сейчас дети уже не играли в хождение на богомолье, да и расстояние измеряли в километрах, а не в верстах, а Петербург звался Ленинградом. Порой Наталья чувствовала себя невероятно древней, и казалось, что тот мир, который она помнит, не помнит больше никто. Хотя, если подумать, пятьдесят восемь лет не такая уж и старость.

За детьми начали приходить матери. Каждая подходила к Наталье осведомиться об успехах своего чада, посоветоваться. И она рассказывала:

– Таня способная девочка, но математика ей не дается. Порешайте с ней вместе эти упражнения.

– Васе надо больше читать, тогда он и писать станет лучше.

– Пете не хватает усидчивости – он часто и легко отвлекается и потому у него на выполнение заданий уходит вдвое больше времени, чем у остальных детей. Делайте уроки вместе с ним, заставляйте его сосредотачиваться.

Матери кивали, обещая поработать. А дети, уходя, на прощание подбегали обнять Наталью. Даже заядлый хулиган Мишка Липатов.

И вот школьный двор опустел, замолкли звонкие голоса. Наталья вздохнула – она не любила этот момент, когда дети расходились, она оставалась одна, и тоска по потерянному сыну особенно остро сжимала сердце.

По опустевшим школьным коридорам она зашла в учительскую, заполнила журнал, составила план, немного поболтала с коллегами. В школе ее уважали за военное прошлое и умение работать с детьми, но считали странной и нелюдимой. Иногда Наталья задумывалась, как бы на нее посмотрели, если бы знали, что она побывала в лагерях. Лена, учительница начальных классов, скорее всего, пожалела бы. А вот математичка Людмила Викторовна стала бы шарахаться, как от огня. Но для всех она стала бы как чумная, в этом Наталья была уверена.

Выйдя из школы, она пошла прогуляться по Московским улицам. В Москву она переехала летом – перед самым началом учебного года. Ей предложили место в столице, а она, отчаявшись найти Павлика, была рада уехать из Ленинграда, где каждая улица хранила слишком много воспоминаний. По сравнению с помпезным царственным Ленинградом, Москва казалось более домашней. Но исключительно в плане архитектуры – люди здесь, напротив, были куда более суматошные и резкие, чем спокойные доброжелательные ленинградцы.

За неполный учебный год – сейчас стоял апрель – Наталья привыкла к Москве и даже полюбила ее. Она вышла на проспект Мира, где с дореволюционных времен еще оставались деревянные одноэтажные домики. Но сразу позади них возвышались массивные мрачноватые многоэтажки. Такой странный контраст вообще был характерен для современной Москвы. Наталье не всегда это нравилось, но, надо признать, придавало городу некую изюминку.

Деревья только начали распускаться, а кое-где можно было видеть остатки снега. Солнце припекало по-весеннему, однако воздух всё еще был прохладным. Поэтому Наталья не торопилась избавляться от черного пальто и теплого синего платка, который она носила вместо шапки.

Она свернула к Большой Переяславской улице, чтобы дойти до Знаменской церкви. Делать это следовало осторожно. Если после войны отношение к Церкви улучшилось и даже начали открываться храмы, то после смерти Сталина два года назад всё началось по новой. Хрущев, похоже, поставил целью окончательно искоренить православие в России. И для учительницы прослыть верующей было опасно. Поэтому Наталья каждый раз пряталась, стараясь заходить в храм как можно незаметнее.

Потрепанная, но всё еще красивая красно-белая церковь ярко выделялась среди окружающих домов. Прежде чем войти внутрь, Наталья надвинула платок на лицо и украдкой огляделась, убеждаясь, что поблизости нет никого знакомого. Порой ей было стыдно за свою трусость, но одна только мысль о том, чтобы снова попасть в лагеря, заставляла дрожать с ног до головы. И даже если не думать о худшем, работу потерять тоже не хотелось.