На реках Вавилонских

– На что я буду жить? – причитала она. – У меня же больше ни карточек, ни денег – до конца месяца!

– Вот уж глупости! – сердито воскликнула Тамара, встряхнув ее за плечи, чтобы привести в чувство. – Можно подумать, мы тебя бросим. Уж как-нибудь впятером прокормим одну тощую девчонку!

Настя притихла, пораженно уставившись на нее. А когда все дружно согласились с Тамарой (действительно, не чужие ведь), снова зарыдала – на этот раз от облегчения и благодарности.

И сейчас Наталья торопливо шла по улице, то и дело оглядываясь и дергаясь от всякого шороха. Где-то неподалеку раздался свист, и Наталья, вздрогнув, помчалась бегом. Сзади послышались тяжелые шаги, и она припустила еще быстрее – ужас придал ей сил. Влетела в подъезд своего дома, сама не заметила, как взлетела по лестнице, и, только захлопнув за собой дверь квартиры, выдохнула и обессиленно сползла спиной по двери.

– Теть Наташ, где вы были? Что-то случилось? – тут же окружили ее встревоженные соседки.

Наталья помотала головой, отдышалась и только тогда смогла подняться и объяснить.

– Планами могла бы и дома заняться, – проворчала Тамара, но за ее недовольным тоном скрывалось искреннее беспокойство. – Гляди – доходишься по темноте.

Наталья примиряюще улыбнулась:

– Ты права, Тома. Больше не буду так задерживаться.

– Пойдемте чай пить, теть Наташ, – бодро предложила Катя. – Маше премию выдали – конфетами!

На белом столе на кухне обнаружилось целое пиршество. Хотя, конечно, издевательство выдавать премии конфетами, когда людям почти нечего есть, все-таки это неожиданное чаепитие поднимало настроение. Они уже и забыли, что такое конфеты.

– Представляете, стою я сегодня в очереди – отоваривать карточки, – рассказывала Катя, одновременно посасывая конфету, из-за чего рассказ получался немного невнятным. – Стою, никого не трогаю, как вдруг ко мне как бросится какой-то мужчина. Я аж испугалась. А он обнимает меня, чуть ли не целует и кричит: «Ребята! Ребята! Я ее нашел! Так хотел встретить, так хотел найти. Ребята, это она меня спасла!» В общем, оказалось, раненый, которого я из огня вытащила. Запомнил меня…

Катя отхлебнула чая, провела ладонью по коротко стриженным русым волосам и немного грустно заметила:

– А я его не вспомнила – всех упомнишь разве? Он плакал даже, как радовался, что нашел меня.

Наталья понимающе улыбнулась. Да, такие неожиданные встречи были одновременно радостными и горькими. Она тоже как-то встретила на улице солдата, который со слезами на глазах сказал, что хотел найти ее и встать перед ней на колени. А у него обе ноги ампутированы. Наталья тогда сама заплакала вместе с ним.

– Ты вот жизни спасала – тебе благодарны теперь, – вздохнула Маша. – А я только убивала…

– Вот уж глупости! – фыркнула Лида. – Ты Родину защищала, и не вздумай корить себя за это!

– Я не корю, – Маша помотала головой, отчего волнистые каштановые волосы метнулись по плечам, и сумрачно заключила: – Всё равно убивать – страшно. До сих пор слышу, как свистят бомбы, которые я сбрасывала, как трещит пулемет.

Они замолчали – у каждой были свои страшные воспоминания.

– Ну, что-то вы, девчонки, совсем скисли! – вдруг воскликнула Тамара, хлопнув ладонью по столу. – Радоваться надо, что живете – конфеты, вон, лопаете!

Все пораженно уставились на нее – вот уж от кого не ожидали оптимизма, так это от нее, – а потом дружно расхохотались.

– И правда – чего это мы? – согласилась Катя.

***

Вопреки по-прежнему тяжелой голодной жизни, Ленинград активно готовился к празднованию дня Победы. Едва-едва зазеленевшие деревья украшали фонарями и красными флагами. В городе царило предпраздничное оживление. А вот Наталья сама не знала, что чувствует. Она почти боялась наступления этого дня. Будто именно девятого мая с новой силой обрушатся на нее воспоминания об ужасах войны. Будто не продолжала она в любом случае чуть ли не каждую ночь просыпаться от кошмаров. Странно все-таки устроена человеческая психика: лагеря она почти не вспоминала, а война никак не желала отпускать.

– Тетенька, дайте копеечку! – отвлек Наталью от размышлений звонкий мальчишеский голос. – Дайте, тетенька!

Наталья вздрогнула и огляделась. А она и не заметила, как уже почти дошла до дома: ноги сами несли ее знакомым путем без участия сознания. Прямо перед ней стоял оборванный чумазый мальчишка лет десяти, заискивающе улыбаясь и усиленно стараясь состроить жалостливую физиономию. Беспризорников в Ленинграде стало еще больше, чем до войны. От одного взгляда на них больно сжималось сердце. Наталье всё казалось, что и ее Павлик точно так же скитался по улицам и побирался. И хотя сама жила впроголодь, она всегда старалась что-нибудь им дать.

– Да чего ты их жалеешь, – ворчала Тамара, – все они воришки, а многие и бандиты. Такой тебя же прирежет в темном углу – и рука не дрогнет.

Наталья отмахивалась, не вступая в дискуссии, и продолжала поступать по-своему. Дети не виноваты в том, что государство поставило их в такие невыносимые условия, когда они вынуждены воровать, чтобы выжить.

Вот и сейчас она отдала оборванному пацаненку краюху хлеба, в которую тот немедленно жадно вонзил зубы и умчался. Наталья пошла дальше, надеясь, что если ее Павлику довелось побывать на улицах, ему тоже кто-нибудь помогал.

Девятого мая Наталья совсем уже решила остаться дома, закрыть ставни, заняться чем-нибудь – да хоть вон стиркой – лишь бы не вспоминать на каждом шагу. Но соседки не дали ей, почти насильно вытащив на улицу.

– Будете так запираться, никогда не сможете отпустить, – заявила Настя многоопытном тоном, комично звучавшим из уст двадцатилетней девчонки.

Наталья невольно рассмеялась. И сдалась.

По украшенным флагами, транспарантами и фонарями улицам бродили радостные толпы, для такого случая нарядившиеся в лучшие одежды – у большинства, включая Наталью, это была военная форма. Все поздравляли и обнимали друг друга. В Летнем саду устроили танцы.

Счастливая атмосфера и всеобщее воодушевление понемногу вытеснили страхи Натальи, и ей действительно стало радостно. Пусть послевоенная жизнь налаживалась в Ленинграде медленно и тяжело, самое страшное осталось позади. Она вдруг почувствовала это всем сердцем.

Наталью постоянно кто-то обнимал, поздравлял, благодарил. Пару раз даже вручили букетик цветов. И она вскоре потеряла из виду соседок. Танцевать, как молодежь (так они называли Катю, Настю и Машу), она не пошла, а просто присела на скамейку в Летнем саду, наблюдая за праздником.

И хотя до сих пор еще звучал в ушах грохот разрывающихся бомб, стрекот пулеметов, крики и стоны раненых, хотя до сих пор ее преследовал жуткий запах крови, здесь и сейчас Наталья видела, что всё это было не напрасно. И на сердце становилось теплее.

***

Наталья проверяла тетради в учительской, когда туда влетела взбудораженная Валентина Петровна – учительница русского языка и литературы. Холерик по темпераменту, она всегда была немножко на взводе, но нынешнее ее состояние было необычно даже для нее. Глаза горят, прическа растрепалась, руки дрожат…

– Что случилось, Валя? – обреченно вздохнула математичка Надежда Викторовна, явно приготовившись выслушать очередную ерунду, на которую коллега по своему обыкновению слишком остро реагирует.

Наталья слегка улыбнулась. Темперамент Валентины Петровны в их школе был притчей во языцех. Наталья помнила свое потрясение, когда та однажды влетела в учительскую вся в слезах и на вопрос в чем дело, трагично объявила:

– Я забыла стихотворение Некрасова! Хотела детям прочитать – и забыла!

Трагедия века – чего там. Поэтому и сейчас никто особо не обеспокоился. Валентина Петровна с порога воодушевленно сообщила:

– Девочки, вы не представляете, что происходит! Правительство отменяет карточную систему и проводит денежную реформу! Только что объявили.