На реках Вавилонских

– Ну-ну, милый, хороший, потерпи еще немного…

– Ты меня любишь сестричка? – спрашивали они, сквозь стоны.

– Конечно, люблю, выздоравливай скорее.

Самыми тяжелыми были танкисты – их вытаскивали из горящих машин, на них всё горело. А кроме того, еще часто были перебиты руки или ноги. Они знали, что умирают, и просили написать маме или жене. Наталья неизменно обещала и старалась выполнить обещания. Писала матерям, сестрам, женам. Если знала, конечно, куда писать – потому что зачастую они умирали раньше, чем успевали сообщить адрес.

Мужество раненых приводило Наталью в восхищение. Они всячески старались помогать врачам, не думая о себе, изо всех сил сдерживаясь, чтобы не выдать своей боли, а она была мучительна. И едва придя в себя, в первую очередь спрашивали:

– Как там на фронте?

Зачастую сами же и отвечали:

– Ну, не теперь, так скоро мы дадим им жару, проучим на всю жизнь!

Это «мы» в устах раненого, изувеченного даже, человека звучало так, что у медиков ком вставал в горле.

Зимой к ним в госпиталь поступил лыжный батальон. Наталья как глянула на них, вскрикнула от ужаса: они же дети совсем, десятиклассники! Мальчики, которые еще даже бриться не начинали.

– Мамочки… Что ж взрослых-то мужчин не осталось уже? – эхом ее мыслям прошептала Таня.

Их построчили из пулемета, и бедные мальчики плакали от боли. Наталья после операции обнимала их, гладила по голове, шептала:

– Дитя малое.

Они вскидывались обиженно:

– Побывала бы там, сестричка, не говорила бы тогда «дитя».

А потом ночью во сне кричали и звали маму. Как же не дети? Дети и есть. Ухаживая за ними, Наталья вымоталась морально куда больше, чем физически. Ее пробирала ледяная дрожь от мысли, что будь ее Павлик всего чуть-чуть постарше, и он мог оказаться среди этих мальчиков.

А они порой поражали совершенно не детскими стойкостью и мужеством. Когда Наталья делала перевязку одному из них, у которого вся грудь была вывернута, так что смотреть страшно, он протянул ей что-то маленькое:

– Спасибо, сестричка.

Наталья взяла, посмотрела: скрещенные сабля и ружье.

– Зачем отдаешь? – спросила она.

– Мама сказала, что этот талисман спасет меня, – просто ответил он. – Но мне он уже не нужен. Может, ты счастливее меня.

И отвернулся. Наталья прикусила губу, едва сдерживая слезы. Мальчик был не жилец – едва ли дотянет до утра. И, похоже, прекрасно это понимал. Что тут можно сделать? Только опять же погладить по голове, сдавленно прошептать:

– Спасибо.

Этот талисман Наталья потом всю войну хранила, как самое драгоценное сокровище.

– Сестра, у меня нога болит, – позвал еще один мальчик с другой стороны.

Наталья подошла к нему, а это оказался тот, кому накануне ногу ампутировали. Фантомные боли – такое часто бывало. И не верили они, что болеть уже нечему.

– Ничего, миленький, скоро пройдет, – прошептала она, ласково откинув со лба отросшую темную челку.

Он вздохнул, сжав зубы, кивнул.

– Не прикипай ты к ним сердцем, – позже сказал Герман Петрович, качая головой. – Жалей, утешай – это да. Но сердцем отстраняйся, иначе тебя так надолго не хватит.

Наталья кивала, понимая, что он прав, но думала, что не сможет так научиться. Однако ошибалась. Научилась и уже не плакала в сторонке.

Глава 17

Госпиталь эвакуировали еще не однажды. Иногда эвакуации проходили более-менее спокойно, иногда с такими же страшными потерями, как в первый раз. Время шло, текло, неслось, а война всё продолжалась. И Наталье казалось, что она не закончится никогда. Люди умирали. Каждый день, каждый час. Порой возникало ощущение, что каждую минуту.

Тем майским днем работа в госпитале шла обычным чередом. Если не считать того, что уже несколько дней стояло странное затишье: никто не стрелял, ничего не взрывалось. Особенно ярко это чувствовалось ночью, когда в поразительной тишине, нарушаемой лишь редкими стонами раненых, было слышно, как трещат сверчки.

Выйдя на ночной обход, Наталья заметила, что в одной из палат горит свет. Это была палата высших офицеров, которых помещали отдельно ото всех. Наталья нахмурилась: что они там полуночничают – неужели пьют? Раненые, бывало, потихоньку брали у медиков спирт и пили его за неимением алкоголя. Это строго пресекалось, но всё равно регулярно повторялось.

Наталья решительно распахнула дверь, заходя в палату, чтобы призвать их к порядку:

– Что-то вы, товарищи офицеры, засиделись сегодня. Никак не угомонитесь.

Они повернулись к ней, ни капли не смутившись. Лица их сияли счастьем и торжеством. Наталья недоуменно моргнула.

– Сестрица, капитуляция! – восторженно сообщил ей генерал Колосов, недавно поступивший с тяжелой контузией.

Наталья снова моргнула, от усталости и, наверное, неожиданности, не в силах понять смысл этого слова.

– Да Победа, Наточка! – чуть ли не хором пояснили остальные, видя ее недоумевающее лицо. – Мы победили фрицев! Утра дождемся – увидим!

Наталья аж приоткрыла рот от изумления и, качнувшись назад, прислонилась к стене, изо всех стараясь не сползти по ней на пол. Победа? Неужели правда? Неужели не сон? Или у нее от хронической усталости начались галлюцинации?

Офицеры засмеялись. А в следующую секунду ее схватили в объятия, и все принялись обнимать друг друга, смеяться и плакать. И Наталья поверила. Она переходила из одних рук в другие, и никогда в жизни еще не испытывала подобной эйфории.

Утром же и вовсе началось форменное безумие. Когда Наталья вышла после смены на улицу, там все ликовали, плакали, танцевали.

– Наточка! – кинулась на нее с объятиями Таня и закружила по двору, радостно смеясь. – Ты можешь поверить? Победа!

Наталья обнимала и кружила ее в ответ – будто вальс танцевали. Их охватило невероятное чувство, что они прошли всю войну и не погибли, что дышат, смеются. Чувствуют на лице теплое майское солнышко, ветерок, треплющий волосы, слышат щебет птиц и видят свежую листву, вдыхают аромат цветов. Просто живут.

Кто-то достал фотоаппарат, и они принялись фотографироваться – по одиночке, медицинским коллективом, с пациентами. Наталья с Таней особенно много сделали совместных фотографий, обещая не теряться в мирной жизни. Хотя и не очень понимали, как друг друга искать: ни та, ни другая не знали еще, где будут жить. Разве что Наталья собиралась вернуться в Ленинград, чтобы найти сына. Но Ленинград большой, и где именно ей удастся поселиться, она тоже не знала. Но обе верили, что как-нибудь найдутся.

А когда первая радость схлынула, вдруг стало страшно: что они будут делать на гражданке? У Натальи не было ни семьи, ни дома, лишь отчаянное желание отыскать Павлика. Как она устроится в Ленинграде, куда пойдет? Та мирная жизнь казалась настолько невероятно далекой и нереальной, что будто приснилась когда-то, а не происходила с ней.

В таком противоречивом состоянии одновременно безграничного счастья и липкого страха Наталья суматошно собиралась, ехала к вокзалу, садилась в поезд. Хотя ехали в тесноте, было уютно и весело.

– Знаешь, Наточка, у меня сейчас три желания, – с мечтательной улыбкой заявила Таня, когда они сидели в вагоне. – Переодеться, наконец, в нормальное платье и снять эту ужасную форму. Купить и съесть целый батон. И выспаться в белой постели, чтобы простыни хрустели.

Наталья засмеялась, но согласно кивнула. Она прекрасно Таню понимала: эти дурацкие на первый взгляд желания просто выражали их страстное стремление забыть войну и всем существом ощутить мирную жизнь.

Они расстались на крупной станции, где многие пересаживались в другие поезда. Кажется, это был Новгород, Наталья толком даже не посмотрела. Таня собиралась ехать в Вышний Волочок – попытаться найти родных. Наталья же отправилась в Ленинград. Они стояли на платформе, сжимая друг друга в объятиях, и плакали, не скрываясь. За эти годы они стали как сестры – роднее сестер.