На реках Вавилонских

– Что это вы, девочки? – весело окликнул их проходивший мимо офицер. – Радоваться надо, а вы плачете!

Они отстранились друг от друга и засмеялись сквозь слезы. Действительно. Они живы – это главное. Устроятся, наладят жизнь и найдут друг друга. Они войну прошли – по сравнению с этим любые трудности – пустяки.

– Другое дело! – офицер весело подмигнул и пошел дальше.

Последний раз расцеловав друг друга в щеки, они расстались и сели каждая в свой поезд.

Дорога была долгой и скучной. Наталье даже почитать было нечего, чтобы занять время. А разговаривать с попутчиками особо не хотелось – она никогда не умела свободно общаться с незнакомыми людьми. Так что приходилось просто смотреть в окно на сменяющие друг друга поля, леса, города и села. Она успела даже поспать, когда в поле зрения показались знакомые пейзажи.

Ну, или почти знакомые. Война сильно потрепала Ленинград и его окрестности. Наталья с ужасом смотрела на чернеющие остовы разрушенных домов и исторических памятников.

Правда, сам город выглядел куда лучше. К реставрации приступили сразу после снятия блокады, и сейчас Ленинград уже сверкал свежей краской и сиял огнями. Правда, напоминаний о войне осталось еще немало, но в целом город выглядел возрожденным. Или, скорее, возрождающимся.

На вокзале поезд с возвращавшимися воинами встречали толпы радостных ленинградцев с цветами и флагами. Наталья немного растерялась от такой шумной и пышной встречи. Она почти не могла поверить, что после долгих лет мытарств вернулась в родной город. Хотя, строго говоря, родилась она не здесь, она привыкла считать Ленинград родным.

Улицы были увешаны флагами и транспарантами, заполнены встречающими. Наталью, как и остальных прибывших в военном поезде, постоянно кто-то обнимал, целовал, вручал цветы. От всего этого кружилась голова, и Наталья сама не заметила, как по лицу потекли слезы. Она за всю жизнь ни разу не оказывалась в центре такого внимания.

Однако эйфория эмоциональной встречи вскоре растаяла, как дым. Большинство приехавших встречали родные и друзья. Наталью никто не ждал. Горечь одиночества ярче проступала на фоне всеобщей радости. У нее не было ничего – только гимнастерка да шинель. Выбравшись из толпы и оказавшись в пустом переулке, тишина которого стала еще одним контрастом, Наталья подумала, что в первую очередь следует позаботиться о жилье. И направилась в жилищные организации. Казалось бы, после опустошительной войны, после блокады, в которой погибло столько людей, должно было остаться много свободной жилплощади. Тем не менее Наталья без конца слышала ответ:

– Извините. Квартиру дать не можем – на них очереди.

Где-то – с искренним сожалением и сочувствием, где-то – с холодным равнодушием и выражением «Как вы мне все надоели».

Сбившись с ног, под вечер Наталья едва-едва смогла добиться места хотя бы в общежитии на улице Восстания. Той самой улице, которая когда-то называлась Знаменской, и на которой располагался Павловский институт – такие знакомые места, сильно изменившиеся после революции и войны, но сохранившие достаточно прежней атмосферы, чтобы вызвать болезненный укол в сердце.

Общежитие располагалось в одном из старых домов – комнаты переделали из бывших дворянских квартир, и от прежней обстановки не осталось ничего. Записавшись внизу у консьержки, Наталья поднялась по темной обшарпанной лестнице на третий этаж и открыла выданным ей ключом металлическую дверь.

– Кто там? – раздался из глубины квартиры женский голос.

А следом в прихожей появилась его обладательница – невысокая полноватая женщина средних лет с круглым лицом и темными волосами, закрученными в узел на затылке. Она смерила Наталью подозрительным взглядом слегка вытянутых карих глаз, и та поспешила представиться:

– Здравствуйте. Я Наталья – ваша новая соседка.

Женщина громко застонала и театрально воздела руки к небу:

– Еще одна! Они там совсем, что ль, с ума посходили? Куда мы вас денем-то, а? – и, повернувшись, крикнула: – Лид, а, Лид? Ты глянь – нам еще одну послали!

Больше ничего не говоря Наталье – будто она пустое место, – женщина ушла обратно. Наталья неуверенно последовала за ней в просторную комнату.

То есть она была бы просторной для одного-двух человек, но не когда здесь стояло шесть близко придвинутых друг к другу коек. Кроме них в комнате помещался письменный стол, пара ободранных кресел, несколько стульев и видавший виды шкаф для одежды.

– Что ты шумишь, Тома? – проворчала светловолосая женщина, лежавшая на одной из коек с книгой в руках. – У нас, в любом случае, есть свободная кровать.

Та только фыркнула и ушла на кухню. Женщина – видимо, Лида, – покачала головой и встала, чтобы поприветствовать Наталью.

– Не обращайте на нее внимания, – произнесла она с доброжелательной улыбкой, от которой буквально засияли ее серые глаза. – Нашу Тамару хлебом не корми – дай чем-нибудь повозмущаться. Меня Лида зовут.

– Наташа, – Наталья улыбнулась в ответ, немедленно проникаясь к ней симпатией.

Больше в комнате никого не было, но кровати явно были заняты – кроме одной возле дальней стены. Туда Наталья и сложила свои скудные пожитки.

Лида тут же принялась ее расспрашивать, и Наталья сама не заметила, как уже рассказывала о своей жизни. Разве что про лагеря умолчала – этот период она старалась забыть, и уж во всяком случае никому про него не упоминать.

Лида в свою очередь рассказала про себя и всех соседок. Так что в итоге Наталье начало казаться, будто она давным-давно их знает.

Вопреки общительности и легкому характеру, в свои тридцать пять Лида была одинока. Родители умерли давно (она не уточнила при каких обстоятельствах, но явно не самых приятных), братьев и сестер у нее не было, а с личной жизнью как-то не складывалось. Во время войны и вовсе было не до того.

– Но я не отчаиваюсь, – весело заявила она. – Авось, теперь и встречу подходящего мужчину.

Наталья с улыбкой покачала головой: для женщины, пережившей блокаду, Лида была поразительно оптимистична. Впрочем, сейчас – на волне энтузиазма, вызванного победой – многие смотрели в будущее с таким же оптимизмом.

Из кухни появилась Тамара, неся большую кастрюлю с чем-то аппетитно пахнущим. У успевшей проголодаться Натальи заурчало в животе.

– Всё болтаешь, болтушка? – проворчала Тамара, но в этом ворчании не было прежнего недовольства – скорее ласковая насмешка. – Нате вот, лучше поешьте.

– Ох, спасибо тебе, Томочка, огромное! – воскликнула Лида, тут же вскакивая и бросаясь к серванту за тарелками. – Кормилица ты наша!

Тамара фыркнула, ставя кастрюлю на стол. Наталья пыталась отказаться, ссылаясь на то, что у нее остался паек, и она не хочет их объедать, но Тамара только отмахнулась.

– Ой, да брось, – сказала она, тут же перейдя на «ты». – Знаю я эти пайки – сама на них сидела.

Тамара тоже была на фронте – радисткой.  И Наталья сдалась. Тем более, что из кастрюли пахло слишком соблазнительно для ее пустого желудка.

Пока они ели тушеную картошку – пустую тушеную картошку, но до чего же было вкусно! – вернулись остальные соседки. Все три одновременно – будто нарочно где-то дожидались друг друга, чтобы вернуться домой вместе. А может, так оно и было.

Хлопнула входная дверь, из прихожей донеслись веселые голоса.

– Что ты такое приготовила, Тома? – спросил молодой звонкий голос. – Аж на улице пахнет!

– Ну уж не преувеличивай, – проворчала Тамара, но было заметно, что слова соседки ей приятны.

Обладательница голоса оказалась изящной, поразительной красивой девушкой с голубыми глазами и коротко – по-мальчишески – подстриженными русыми волосами.

Вместе с ней в комнату зашла худая как спичка – в чем только душа держится? – молоденькая рыжая девушка, с громадными голубыми глазами на пол-лица. И невысокая подвижная шатенка с порывистыми движениями и задорными карими глазами.

Все три, увидев Наталью, на какое-то время даже забыли про вкусно пахнущую еду, принявшись с ней знакомиться. К облегчению Натальи, они восприняли ее появление спокойно, без недовольства еще одним квартирантом, занимающим и так не слишком большую площадь.