Страница 55 из 64
– Воздух!
– Выходим! – скомандовал Герман Петрович. – Быстро.
Послышался стремительно приближающийся звук моторов, стрекот пулеметных очередей дробью рассыпался над головой, прошел по крыше вагона.
Они бросились вытаскивать раненых. Ходячие выбирались сами, кто как мог. В огромном голубом просторе неба, сверкая алюминиевыми крыльями, на эшелон пикировала тройка «мессершмиттов». Вытянутые осиные тела истребителей падали всё отвеснее, неслись вниз, дрожа пламенем пулеметов и скорострельных пушек.
Наталья с Таней, пригибаясь и торопясь изо всех сил, дотянули своих лежачих до ближайших деревьев (к счастью, там был густой подлесок, в котором хорошо прятаться) и повернулись бежать за следующими. Над самыми крышами вагонов один из истребителей выровнялся и пронесся горизонтально вдоль эшелона, остальные мелькнули следом. Впереди паровоза с жутким свистом упала бомба. Колыхнув воздух, вырос взрыв, взметнулась земля. Круто набрав высоту и развернувшись, истребители снова понеслись, снижаясь, к эшелону.
Наталья с Таней и еще несколько медсестер не успели добежать до вагонов, когда в голову ударило оглушительным треском очередей, пронизывающим звоном мотора, засверкало в глазах. Они инстинктивно припали к земле, закрывая головы. Но самым жутким было то, что Наталья успела увидеть в несущемся вниз «мессершмитте» обтянутую шлемом голову летчика. Казалось, он смотрит прямо на нее – холодно, расчетливо. И от этого отнималось всё тело, и она не в силах была пошевелиться. Обдав железным звоном моторов, самолеты вышли из пике в нескольких метрах от земли, выровнялись, быстро набирая высоту. Наталья невольно выдохнула.
– Назад, девочки! Назад! – послышался приказ Германа Петровича.
Отчаянно посмотрев на вагоны, медсестры все-таки послушались, поползли обратно под деревья. А истребители пикировали впереди эшелона, крутились над паровозом, и вот густо задымились два вагона. Лоскутья пламени выскальзывали из раскрытых дверей, ползли по крыше. И снова бомбы, взрывы – еще и еще. Состав разнесло в щепки, вместе со всеми оставшимися там ранеными.
Закусив губу, Наталья вжалась в землю, чувствуя, как рядом мелко дрожит Таня. Больше никого она не видела и не слышала.
И вдруг оглушительная тишина. Не стучали пулеметы. Не давил на голову рев входящих в пике самолетов. Всё кончилось. Ввинчиваясь в синее небо, истребители с тонким свистом ушли.
Наталья осторожно подняла голову. Повернулась к Тане, спросила шепотом:
– Ты как?
– Нормально, – Таня тоже говорила шепотом.
Они сели, завертели головами, ища своих.
– Ольга Сергеевна! Герман Петрович! – тихонько позвала Таня.
Кричать громко она не осмеливалась на случай, если фашисты не улетели совсем, а только затаились.
– Мы здесь, – также приглушенно отозвалась Ольга.
По-прежнему не решаясь вставать, они проползли к своим. Постепенно все собрались в кучу: медсестры, врачи, раненые. Наталья обернулась на железную дорогу. Вагоны горели, и оттуда не слышалось ни стонов, ни криков. Выживших не было.
Наталья, Таня и Вавилова всё же решились сходить к вагонам, проверить. Опасливо пригибаясь, они добежали до состава, ползали по рельсам, заглядывали в горящие вагоны, зажимая лица рукавами от удушливого дыма. Но нет – ни одной живой души, только обгоревшие, почерневшие тела.
– Уходим, – одними губами скомандовала Наталья, чувствуя, что еще немного – и ей станет дурно.
Мертвенно-бледная Таня молча кивнула.
– Говорил же: нет смысла ходить, – проворчал Герман Петрович, когда они вернулись.
Но Наталья видела, что на самом деле он одобряет их желание точно убедиться, что они никого не оставили.
Они долго шли по болотам и обочинам. Сменяя друг друга, тащили носилки с тяжелоранеными. Из-за этого, а также из-за того, что те раненые, кто мог идти, всё же передвигались плохо, шли медленно. Потом начались поля. Какие же там стояли высокие густые травы, благоухавшие медом! А потом вдруг – потоптанная трава, кровь, убитые, запах смерти. Наталья подумала, что никогда не привыкнет к этому жуткому контрасту. Каждый раз они бежали проверять, но не нашли никого живого – одни трупы кругом.
Как они добрались до своих, Наталья не помнила. Казалось, идти будут вечно, но вот появилось поселение, госпиталь, люди. В полузабытьи она разговаривала, устраивала раненых, шла в выделенную им комнатушку. Думала, уснет сразу, как только ляжет. Но не тут-то было. Стоило закрыть глаза, как перед внутренним взором вставали горящие вагоны и то, что осталось от людей.
– Наточка, ты спишь? – прошептала рядом Таня.
– Нет, – ответила Наталья.
– Ты тоже… Тоже видишь вагоны эти?
Наталья не ответила, просто протянула руку и сжала Танину ладонь, чувствуя, как мелко дрожат ее сжавшиеся в ответ пальцы.
Но усталость взяла свое, они заснули, хотя и во сне их продолжали преследовать жуткие картины.
***
Новый лазарет находился в каменном здании – Наталья так и не поняла, что в нем было до войны. Он был гораздо меньше прежнего, и раненые лежали в одном большом зале.
И снова начались будни военного госпиталя, когда постоянно чего-нибудь не хватает: бинтов, лекарств, рабочих рук. Когда не хватало бинтов, медсестры их стирали и проглаживали, а шприцы кипятили. Как-то раз поступило столько раненых, что они все не спали трое суток. О себе думать было совершенно некогда, только раненые в глазах.
В госпиталь то и дело доносились гул самолетов, пальба зениток, грохот бомб. Фашисты упорно пытались прорваться, но пока перейти рубеж не могли.
А с переднего края прибывали всё новые и новые раненые.
Ноги отекали от стояния сутками у операционного стола. Настолько, что даже в сапоги не влезали. Порой так хотелось спать, что Наталья засыпала у стола, утыкаясь головой в раненого. А потом кто-нибудь окликнет, встряхнет, и, вздрогнув, она приходила в себя, мотала головой, чтобы проснуться. И работала дальше.
Самым ужасным для Натальи были ампутации. Отрежут ногу, и несешь ее в таз, чтобы раненый не увидел. А она тяжелая, и держишь ее, как ребенка. Ей потом ночами напролет снилось, что она держит отрезанную ногу или руку.
Столько она видела отрезанных рук и ног, что даже не верилось порой, что где-то есть целые мужчины. Казалось, будто все они или раненые, или погибли.
Когда изредка выдавались более-менее спокойные дни и время отдохнуть, Наталья с Таней завели себе привычку вышивать. Шили платочки, а из портянок, обвязав их, соорудили шарфики. Просто хотелось заняться чем-то нормальным, обыденным. Почувствовать себя женщинами. А пока руки заняты, болтали, стараясь забыть о том, что их окружало.
– Как война закончится, – с мечтательной улыбкой говорила Таня, – уеду далеко-далеко и выйду замуж.
Уехать далеко-далеко – это было почти неконтролируемое инстинктивное стремление. Чтобы ничто не напоминало, чтобы забыть и не думать. Таня увлеченно расписывала, как пойдет учиться (правда, не решила еще на кого, но точно не на врача), будет покупать наряды, ходить в кино, а потом заботиться о муже, растить детей.
Наталья понимающе кивала. Таня молода – гораздо моложе нее. В лагерях провела не так много времени, и у нее есть все шансы воплотить в жизнь свои мечты. Сама Наталья уже не чувствовала в себе сил ни для чего. Ей хотелось просто покоя.
– А ты, Наточка? – спрашивала Таня.
– Найду сына, – твердо отвечала Наталья. – А там – как сложится.
Таня в свою очередь понимающе кивала. Они много говорили о Павлике, и Таня каждый раз старалась ее подбодрить, заверяла, что Наталья обязательно его найдет, непременно.
Вопреки усталости и отсутствию времени, Наталья старалась улыбнуться раненым, поговорить, обнять, взбодрить, поднять боевой дух. Женская ласка явно помогала им не меньше собственно лечения. Когда раненые – взрослые сильные мужчины – плакали от боли, Наталья гладила их по голове, ласково уговаривая: