На реках Вавилонских

– Я рад, что смог увидеть тебя перед смертью.

Наталья яростно замотала головой:

– Не говори так. Ты поправишься.

Миша невесело усмехнулся и тут же закашлялся, отхаркивая кровь.

– Не обманывай себя, – произнес он, тяжело дыша. – Ты же медсестра – должна знать, что мое положение безнадежно.

Ужасно не хотелось этого признавать, но он был прав. И Наталья не стала больше спорить. Просто с тоской жадно смотрела на него, стараясь наглядеться, запомнить каждую черту.

– Я просил Бога повидаться с тобой, – вдруг едва слышно сказал Миша. – И вот видишь…

Наталья удивленно моргнула. Она действительно сейчас слышала эти слова от Миши – убежденного атеиста? Тот снова усмехнулся на ее удивление – на этот раз гораздо веселее:

– Что, не ожидала такое от меня услышать? – и, когда она кивнула, уже серьезно продолжил, поминутно кашляя: – Извилист… был мой путь к Богу – тяжело… признавать, что все твои… убеждения были ошибочны. Мне для этого… понадобилось пройти… через ад. И я очень… надеюсь, что ты…

Наталья не дала ему договорить, закрыв рот ладонью.

– Я уже, – ответила она на невысказанные слова. – Я так счастлива за тебя, Мишенька.

Он улыбнулся – светлой сияющей улыбкой, от которой стало теплее, вопреки всему.

– Сестра… – послышался неподалеку слабый голос.

Наталья подскочила – от радости неожиданной встречи с мужем она совсем забыла о своих обязанностях.

– Извини – мне надо идти.

Миша кивнул, и она продолжила обход раненых. Наталья летала как на крыльях, и даже непреходящая усталость, казалось, оставила ее. При всей занятости ночной смены она постоянно возвращалась к мужу, чтобы воспользоваться каждой оставшейся им секундой.

– Что с Павликом? – хрипло спросил Миша, когда она в очередной раз села рядом.

В госпитале воцарилась тишина, нарушаемая только стонами и бормотанием раненых. Стало совсем темно, и лампа, которую Наталья носила с собой, а сейчас поставила в изголовье, озаряла его лицо дрожащим светом, создававшим зловещие тени.

– Не знаю, – сокрушенно вздохнула она. – Меня арестовали вскоре после тебя. И с тех пор я ничего о нем не знаю.

От мысли о сыне снова захотелось плакать. Словно почувствовав это, Миша слегка сжал ее ладонь – единственный жест поддержки, который он мог выказать в своем нынешнем состоянии.

– Не расстраивайся, Наташа, – выдохнул он. – Вот закончится война… и ты найдешь его… Обязательно найдешь.

Она улыбнулась непререкаемой убежденности в его голосе. Как ей этого не хватало! Его поддержки, любви и заботы. И нерушимой веры в нее.

Они больше не разговаривали – да и тяжело было Мише говорить, – просто наслаждались возможностью быть рядом. Перед самым концом смены, когда Наталья после очередного обхода сидела рядом с Мишей, его рука, сжимавшая ее ладонь, вдруг ослабела и упала на топчан. Наталья подумала, что он уснул, наклонилась проверить… и не почувствовала дыхания. Раскрытые неподвижные глаза Миши на умиротворенном лице смотрели в потолок, ничего не видя. Закусив губу, Наталья проверила пульс, хотя уже знала правду. Он умер.

Дрожащими руками она осторожно закрыла Мише глаза, вцепилась в свой форменный передник, тихо всхлипывая и шепча:

– Упокой, Господи, душу раба Твоего Михаила.

Так ее и нашел Середков, начавший утренний обход. Он ничего не спросил, не пытался утешать, просто взял ее за плечи, поднимая ноги, легонько встряхнул и ласково сказал:

– Тут ничего уже не поделаешь, а тебе необходимо отдохнуть. Сдавай смену и иди поспи.

Наталья вздохнула, вытерла слезы и кивнула.

Она снова померила температуру всем в госпитале, заготовила рецепты и оставила дневным сестрам записки. И, сдав дежурство, отправилась спать.

Она заснула моментально, едва растянулась на лежанке. Постоянная усталость и загруженность обязанностями на этот стала благословением, не давая зацикливаться на боли потери.

Мишу похоронили неподалеку от госпиталя, где хоронили всех умерших бойцов. И странным образом Наталью всё это время терзала только одна мысль: вот закончится война, она наверняка сюда больше никогда не вернется, не сможет даже на могилку сходить, останется Миша затерянным среди сотен других павших.

– Ой, Наточка, мне так жаль, – сочувственно вздохнула Таня, узнав о случившемся. – Как ты?

– Нормально, – Наталья пожала плечами, сама не очень понимая, что чувствует.

Таня посмотрела на нее, явно собираясь сказать что-то утешающее, но передумала и просто обняла ее. И это дружеское теплое объятие было лучше любых слов.

Сострадательный Герман Петрович хотел дать Наталье отдохнуть, прийти в себя, но она решительно отказалась. Ей, как никогда, необходимо было, напротив, занять себя делом, не думать. Не думать о том, как жестоко увидеться с мужем лишь затем, чтобы тут же его похоронить. А с другой стороны, пыталась она себя утешить, могла бы и не увидеть вовсе. Так хоть попрощались по-человечески.

***

Наступила весна, на улице стало почти совсем тепло, распустились деревья и щебетали птицы.

Наталья с Таней на минуту присели отдохнуть и наскоро перекусить на скамейке на улице, когда прибежала Ольга.

– Девочки, вставайте. Госпиталь эвакуируют – надо срочно перетаскивать раненых.

Они вскочили без лишних вопросов. Знали, что действовать следует быстро. В госпитале много раненых, и многие не способны самостоятельно передвигаться.

Во двор уже въезжали машины для эвакуации. Увы, всего две.

– Больше свободных машин нету, – извиняющимся тоном сообщил шофер одной из них, когда Герман Петрович возмутился, куда ему девать раненых. – Дали, сколько могли.

Герман Петрович только вздохнул да махнул рукой.

– Ладно, девочки, грузите, кого сможете.

И они забегали, перетаскивая на носилках, помогая идти тем, кто хоть как-то мог передвигаться сам.

– Кто может идти, пойдет пешком, – скомандовал Герман Петрович. – Нам только до станции – там на поезде.

И всё же пришлось многих оставить. У Натальи сердце кровью обливалось, когда они покидали госпиталь, а не поместившиеся в машины раненые смотрели им вслед. И они ничегошеньки не могли поделать. Страшно и стыдно было поднять на них глаза. А еще страшнее от того, что они не упрекали, не жаловались – они понимали.

Давно отвыкшая плакать при виде смерти, Наталья тут не смогла сдержаться и тихо глотала слезы, когда они отходили от госпиталя в окружении кучки ходячих пациентов. Таня и некоторые другие медсестры тоже плакали. Кто-то, как Ольга, хмурился, а Герман Петрович скорбно поджал губы.

– Не плачь, сестричка, – прошептал Наталье, опиравшийся на ее плечо Максимов, у которого была ампутирована до колена левая нога. – Не ваша вина. И они знают, что вы не виноваты.

Наталья кивнула, соглашаясь, но почему-то легче от этого не стало.

Они почти добрели до станции, когда где-то вдалеке позади послышался рев самолетов и грохот взрывов. Они ускорили шаг, хотя многие раненые совсем выдохлись.

Машины уже стояли рядом с составом, и, предоставив ходячим забираться в вагоны самостоятельно, медсестры и врачи принялись переносить лежачих.

Раненые лежали прямо на открытых платформах, от которых несло запахом гноя и несвежей крови. Легкий ветерок разносил смрад.

А шум самолетов становился всё громче, и они торопились – быстрее, быстрее – забыв о собственной усталости. Так что, когда поезд, наконец, тронулся, они просто попадали на пол вагона, не в силах пошевелиться.

Некоторое время Наталья сидела, напряженно вслушиваясь – не настигнут ли их фашистские самолеты? Но вроде всё стихло, и теперь раздавался только размеренный стук колес поезда. Наталья выдохнула, обменявшись с Таней облегченными улыбками.

Немного отдышавшись, они принялись за работу: перевязать открывшиеся при перемещении раны, напоить, накормить, поднести судно, просто посидеть рядом, ласково нашептывая, что всё будет хорошо.

Некоторое время ехали спокойно, и Наталья, закончив с обходами, даже успела задремать, приткнувшись в уголке, когда снова раздался шум моторов и совсем близко зазвучали взрывы. Состав каждый раз передергивало. Вдруг поезд и вовсе встал, в вагон ворвался предупреждающий крик: