На реках Вавилонских

И только когда добрались до тыла, когда устроили в госпитале раненых и похоронили убитых, они смогли почтить память подруги и всех погибших в тот день бойцов своей дивизии.

Жалкие остатки ее после этого раскидали по другим частям, а Наталью с Таней отправили в госпиталь в тыл.

Госпиталь располагался в здании бывшего института – огромный четырехугольный корпус. И палаты обустроили в бывших аудиториях.

– Как же я рада вам, девочки! – воскликнула Ольга – старшая медсестра в госпитале. – Нам катастрофически не хватает рабочих рук.

Выглядевшая вымотанной, с седыми прядями в темных волосах, Ольга тем не менее была очень энергична. Она тут же потащила их к интенданту, чтобы получить сестринскую форму, а потом – знакомиться с главврачом. Привела их в просторную палату, до отказа заполненную ранеными.

В помещении, хотя и постоянно проветриваемом, висел густой запах крови и лекарств. Со всех сторон доносились стоны, хрипы, просьбы попить. Когда-то давно, в другой жизни эта картина вызвала бы у Натальи ужас и тошноту, но сейчас она, давно привыкшая к подобному, испытывала лишь жалость к раненым.

Между койками медленно ходил высокий шатен лет сорока на вид, проверяя состояние пациентов, кому-то давая лекарства, кому-то делая перевязки.

– Герман Петрович, – окликнула его Ольга. – У нас новые санитарки.

Он повернулся, окинул их внимательным взглядом серых лучистых глаз и, похоже, остался доволен.

– Замечательно, – с улыбкой произнес он, – можете сразу приступать к работе. Надеюсь, что и как делать знаете?

Наталья и Таня заверили его, что знают, не новички. Герман Петрович понаблюдал за ними немного, удовлетворенно кивнул и уже спокойно занялся своим делом.

Работы в госпитале было много. Санитарные машины – большие «студебеккеры» – подходили одна за другой. Раненые лежали на земле, на носилках. И санитарки, сбиваясь с ног, перетаскивали их в госпиталь, укладывали прямо на пол, на топчаны (кроватей не было), сортировали, одевали, раздевали, мыли. Герман Петрович оперировал, и они, перетаскав раненых, шли помогать ему.

Больше всего Наталья не любила палаты с тяжелоранеными: здесь стояла невероятная, пугающая тишина. Там, где ранения полегче, всегда были звуки: шорохи, стоны, зовущие голоса, разговоры. А здесь – тишина. Мертвая. Будто не осталось никого в живых. Но Наталья знала, что многие из них еще живы. Кому-то, возможно, даже удастся помочь, спасти. Кому-то. Далеко не всем. Они с Таней плакали поначалу, переживали, удивляясь, как спокойно держится Ольга. А потом и сами привыкли – хоронили уже без слез.

Оперировали сутками. А потом, чуть подремав, умывались – и опять за работу. Всё плыло перед глазами, особенно когда они служили попутно донорами – крови всегда не хватало. Терялось чувство времени – и не вспомнишь, три часа прошло или полдня. Его отсчитывали по числу вымытых полов, стен, окон, оборудованных палат, перевязочных и операционных. Лишь временами наступали перерывы, когда можно было отдышаться и отоспаться.

Глава 16

Зевая на ходу, Наталья делала утренний обход. Таня дежурила сегодня ночью, и сейчас ушла к себе немного поспать перед следующей сменой. Этим ранним зимним утром в палатах было совсем темно, и Наталья освещала себе путь керосиновой лампой, желтый круг света от которой выхватывал из темноты не больше метра. Наталья слегка дрожала от утренней свежести: госпиталь, конечно, отапливался, но слишком приходилось экономить, чтобы в просторных помещениях стало действительно тепло. А по утрам это чувствовалось особенно сильно. Когда Наталья проходила мимо окон, свет лампы выхватывал витиеватые морозные узоры на стекле.

– Доброе утро, Наточка, – приветствовали ее те из раненых, кто успел проснуться.

Наталья улыбалась, здоровалась в ответ, спрашивала о самочувствии. Делая перевязки, старалась поговорить о семье и довоенной жизни, подбодрить, утешить.

Раненые, раненые, раненые…

Были среди них те, кого Наталья не помнила – подвезли недавно, скорее всего, прямо ночью. У них спрашивала, что за ранение, сверяясь с оставленной Таней запиской. Ночная сестра всегда оставляла такие записки для дневных.

Утро прошло тихо и спокойно. У Натальи даже было время немного посидеть, выпить чаю, когда на улице зазвучал громкоговоритель:

– Внимание! Внимание! Говорит штаб местной противовоздушной обороны города. Воздушная тревога! Воздушная тревога!

Сообщение немедленно повторили по внутреннему громкоговорителю госпиталя. Истошно завыли сирены.

– Опять! – схватилась за голову медсестра Вавилова, пившая чай вместе с Натальей.

Обе, забыв про чай, бегом бросились к раненым, чтобы перетащить их в бомбоубежище.

На улице забухали зенитки. Донеслись глухие разрывы бомб.

– Первое носилочное звено! – командовал в коридоре политрук Заров. – Второе носилочное звено!

Санитары, медсестры и врачи торопливо переносили тяжелораненых в бомбоубежище. Ходячие спускались сами. Едва успели разместить людей, как здание потряс сильный удар. Свет погас.

– Кажется, где-то рядом, – сказал кто-то в темноте.

Чиркнули спичками, зажгли свечу, которая не столько давала свет, сколько мерцала в темноте крошечным огоньком, позволяя видеть лишь бородатое лицо державшего ее врача Середкова.

Люди негромко переговаривались, и их голоса время от времени заглушались взрывами снаружи, от которых встряхивало бомбоубежище и с потолка сыпалась земля.

Когда дали отбой воздушной тревоги, раненых понесли обратно. После каждого такого налета Наталье казалось, что руки вот-вот отвалятся. Но приходилось таскать носилки, сжав зубы и стараясь не обращать внимания на дрожащие от усталости руки.

День пошел дальше. Обычный рабочий день военной санитарки, состоящий в том, чтобы перевязать, покормить, помыть, поправить подушку, подбодрить ласковым словом. Всё было настолько привычно и отработано, что делалось почти на автомате.

Привезли новых раненых – их надо снять с машин, перенести в палаты, записать у кого, какое ранение, ассистировать врачу на операции. Тишина по время операций стояла полная, нарушаемая лишь указаниями хирурга да позвякиванием инструментов. Больше всего Наталья не любила держать челюсти при трепанации, особенно если голова лежала на боку: пальцы затекали и замирали. И как тут держать, когда врач начинает долбить? Наталья каждый раз боялась, что уставшая рука соскользнет. И, сжав зубы, она изо всех сил старалась не отпустить.

А потом снова – обходы, перевязки, лекарства… К концу смены руки повисали тяжелыми неподвижными плетями, а ноги гудели от боли.

***

Наталья приняла ночное дежурство, получив от каждой палатной сестры записку о том, что надо сделать ночью: укол камфоры или морфия, следить за пульсом и возможным кровотечением. Всё было расписано по часам, плюс за ночь делали по несколько десятков уколов. Да еще надо проверять пульс. Наталья проходила третью палату, когда ее окликнул голос:

– Наташа!

Она резко повернулась и... встретилась со взглядом до боли знакомых темных глаз. Наталья вздрогнула, почти не веря себе. На другой стороне прохода на топчане лежал Миша. Весь забинтованный с ног до головы, но точно он.

– Мишенька… – едва слышно выдохнула она, не в силах пошевелиться от робкого недоверчивого счастья.

А потом резко кинулась к нему, упав рядом на колени, не замечая, как слезы потекли по лицу.

– Миша, Мишенька, неужели правда ты? – лихорадочно шептала она.

Он кивнул, улыбнувшись ей. Улыбка вышла кривой – раны явно причиняли ему сильную боль, – но светилась искренним счастьем видеть ее. Некоторое время Наталья могла только плакать, улыбаться и беспорядочно гладить его по лицу, не закрытому бинтами.

– Я думала, больше никогда тебя не увижу, – тихо произнесла она, когда снова смогла говорить. – Что с тобой было?

Он слабо покачал головой, давая понять, что не хочет об этом говорить. А может, и просто не в силах. Вместо этого он хрипло произнес: