Банджо

Когда заключенных стали разводить по блокам, Гриздик остановил Белински и приказал ему перейти в конец длинной цепочки людей, расходящихся по камерам. Передней стенки в камерах не было - вместо нее от пола до потолка подымались толстые стальные прутья, сквозь них были видны нары, на которых лежали и сидели черные, смуглые, желтые и краснокожие. Целая многонациональная страна, сотни и сотни каторжников, готовых на что угодно.

Белински отвели в другой блок камер - туда, где размещались белые.

Интересно, зачем они с ним так поступают? Почему они днем отправляют его к цветным, а ночью к белым? А, все очень просто: любой неосторожный шаг - и его убьют либо те, либо другие.

Белые лица смотрели на Белински сквозь решетки - что это еще за бледное чучело?

- Заходи сюда, - сказал Гриздик, останавливаясь у первой открытой двери.

Белински послушно, как кукла, зашел в камеру; он думал о том, что он действительно превратился в куклу, выхолощенную, лишенную признаков пола, лишенную основных признаков человека... Но все равно, поспешил он напомнить себе, ты останешься человеком!

Дверь захлопнулась с грохотом, в котором не было ничего человеческого - железо ударялось о железо. Его мир снова резко сузился - бетонные стены, стальные прутья. Двухэтажные нары с двух сторон. Серые одеяла. Параша... Гремели ключи в замке... Бетон, выкрашенный серой краской, пятна от влаги. Тяжелый дух, разлитый повсюду, исходящий от людей, гниющих в камерах на тысячах нар.

Белински кивнул человеку, лежавшему на нижних нарах.

- Свеженький, - проворчал человек, глядя на нары над ним. - Опять будет ловить рыбку - и все, на меня. Везет же мне - сначала черномазый, теперь дохлик какой-то.

Человек был очень красив, под стать самому Рудольфе Валентине, но выражение на его лице являло собой такое презрение к жизни, что поэтичность черт превращалась в маску убийцы.

- Меня называют Чарльз Белински, - сказал Белински.

- А я - Роки Лучиано.

- Чикаго?

- Нет, Детройт. Назывались мы "Фиолетовые". Дали двадцать лет за грабеж. Если буду примерно себя вести - скостят до пяти.

- А мне дали девяносто девять лет. Но я ничего не сделал.

- А, теперь я знаю, кто ты, - сказал Роки. - Ты этот чокнутый, который девочек резал! Точно-точно. Вот что я тебе скажу, приятель - одна из тех девочек была из итальянской семьи. И если чуть что не так - на следующее утро ты уже не проснешься. Понял?

- Понял. Я свой урок уже выучил, - ответил Белински тихо и искренне.

- А за что тебя упекли в подземную одиночку? - спросил Роки с ухмылкой. - Дал по морде охраннику?

- Не знаю, - сказал Белински. - Не помню. Пришел в себя в темноте. На голове шишки, все лицо разбито, все тело болит. Пытался припомнить, кто я такой, а потом понял - а какая, собственно, разница, как меня называют?

- Да брось ты херню пороть, маньяк, - процедил Роки.

- Не знаю, почему, - сказал Белински, - но меня, наверное, хотят подставить стукачом. Подставляют черным. А если со мной что случится будет повод поломать им кости.

- Да ну их всех на хер!

Белински залез на верхние нары, улегся и уставился в никуда.

- А знаешь что, - пробормотал Роки, и в его голосе прозвучало искреннее желание, чтобы то, о чем он собирался сказать, свершилось, - мы бы могли стать друзьями.

Белински слышал, как сотни людей-кукол укладываются спать в своих камерах; раздалось несколько криков, кто-то выругался, в одном месте, другом, третьем, кто-то похихикал.

- Мужчине же надо как-нибудь облегчаться, - сказал Роки тихо. - А иначе свихнуться можно!

- Мне кажется, - отозвался Белински, - единственный способ выжить здесь - это тихонько себе размышлять и не выступать. Стоит начать играть мускулом - и все, тут же тебе и крышка! А заставить тебя думать так, как им хочется, им ни за что не удастся. И заставить тебя не думать вообще тоже у них не получится.

- Ха, есть много способов заставить человека перестать думать, возразил Роки, и на этот раз в его голосе появилась какая-то хрипотца. Всадят пулю между глаз - скажут, при попытке к бегству, или случайно лопатой перебьют хребет. Или переедет тебя грузовик, тоже вроде как ненароком.

- Но душа у тебя все равно будет свободна. А уж с душой они ничего поделать не могут!

- А мне до задницы вся эта болтовня про душу! Ты мой сокамерник, и ты будешь моей курочкой.

- Нет, - сказал Белински, - со мной такое не получится. Меня не переделать. Как не переделать петуха в лошадь... Лучше бы подумать, как сделать так, чтобы это место стало вроде как домом. Чтобы здесь можно было более или менее нормально жить.

- Знаешь, приятель, тебя на электрический стул усадят за такую агитацию!

- Но я же не призываю развалить Левенворт! Мы могли бы, например, потребовать, чтобы нас лучше кормили, чтобы мы сами готовили еду, чтобы чего-нибудь там выращивать на огородах...

- Заткнись-ка, большевик! Ты что, хочешь схлопотать себе перо в бок?

- Может, так было бы и лучше, - сказал Белински. - Это бы освободило меня. Что это за жизнь?

Прозвенел звонок. Яркость лампочек уменьшилась, но совсем они не потухли. Роки быстро заснул, и во сне его, наверное, мучили кошмары. Он стонал, скрежетал зубами, ворочался под одеялом... Воздух был насыщен влажным дыханием тысяч человек...

Белински спал мертвым сном. И когда утром его разбудил звонок, он почувствовал себя на удивление отдохнувшим. У него, казалось, прибавилось силы, подбородок он держал выше, кровь живее бежала по жилам, а в душе заискрилась радость какого-то обновления.

Да, шанс того, что ему удастся что-то изменить, был очень мал; ему нужно будет применить сверхчеловеческие усилия. Но проснувшись, он чувствовал, что все это ему удастся.

Роки не смотрел в его сторону; на его побитом оспинками лице застыло насмешливо-угрожающее выражение.

Рони Гриздик лично отправил Белински на работу в бригаду черных. И он действительно выглядел белой вороной. А догадаться, как черные вороны поступают с альбиносами, было совсем не трудно.

Но для Белински это уже не имело значения. Он все-таки найдет способ заставить выслушать себя - а потом его могут убивать. А если его выслушают, это может навести слушавших на кое-какие мысли, и это тоже уже не мало.