Банджо

- А что еще оставалось делать? Только позабыть о всех своих чувствах.

- Не знаю, куда теперь тебя помещать. Ты разговариваешь, как человек образованный. Если бы у нас была библиотека, тебя бы можно определить туда.

- Дайте мне самую черную работу, Я хочу пройти все ступеньки.

- Знаешь что, Белински? Каждый раз, когда открываешь рот, крепко думай, о чем говоришь. Честно тебе скажу, что у меня есть к тебе какое-то уважение. Человек просидел в одиночке семь месяцев. Это что-нибудь да значит, хотя он и гнусный убийца. Убить пятерых маленьких девочек! Будто они какие-то мыши... Но семь месяцев одиночке... Хочешь, не хочешь зауважаешь. Но прежде чем чего-нибудь брякнешь, хорошенько подумай. И не строй из себя большого умника! Просто надейся, что доживешь до конца дня.

- Да, сэр, - сказал Белински.

- Ты начнешь работать в прачечной. Вместе с остальными из неисправимых.

- Да, сэр.

В прачечной их поджидал Рональд Гриздик, заместитель начальника тюрьмы; у него была лисья физиономия и пустые глаза. Его голос показался Белински знакомым.

- Не болтать, только работать, - сказал Гриздик. - Я знаю, что ты за тип, и я буду за тобой внимательно следить. Понял?

- Да, сэр.

- А как ты в сексуальном смысле? - Гриздик попытался смотреть прямо в глаза Белински. Но когда их взгляды встретились, глаза Гриздика затуманились, и он отвел их в сторону.

- Я думаю, нормально, - ответил Белински.

- А ты помнишь, что ты сделал с девочками? Расковырял им половые органы ножом?

- Это было давно и никогда не повторится, - сказал Белински осторожно. А про себя подумал, что теперь ему придется жить с чувством вины за несовершенное преступление.

- Ну, я имею в виду - кого ты предпочитаешь?

- Женщин. Но моя женщина там, на свободе, а я здесь. Вот и все.

- Понятно, - пробормотал Гриздик. - Ты когда-нибудь знал человека по имени Зирп?

- Нет.

- А человека по имени Гилпин?

- Нет, таких имен не припомню.

Рони Гриздик ухмыльнулся и подвел Чарльза Белински к огромному чану, наполненному грязной водой и серыми одеялами; над чаном поднимался пар.

- Тебе повезло. Тебе досталась эта штука. Вылавливаешь одеяла, одно за другим, после того как они проварились, выкручиваешь их, выжимаешь воду и развешиваешь.

- Понятно, сэр. - Белински взялся за длинную деревянную мешалку, похожую на весло; дерево совсем посерело, и от него отслаивались волокна.

Он мешал в котле, чувствуя, что все остальные заключенные в прачечной рассматривают и оценивают его. Но скоро его охватила невероятная усталость, затуманивавшая сознание. Однако руки его продолжали ворочать мешалкой в чане. Работа не останавливалась.

К Белински подошел обнаженный по пояс негр; могучие мускулы играли на широкой груди; лицо негра было изборождено шрамами, кожа блестела, словно он был изваян из отполированного черного дерева. Стоя совсем близко, он тихо сказал (в тюрьме Левенворт все заключенные говорили тихими голосами):

- Одеяла уже чистые. Их надо достать и выкрутить.

Белински чувствовал, что сейчас упадет. Семь месяцев в одиночке отняли у него все силы.

- Я сейчас упаду, - сказал он в пустоту.

- Если ты упадешь, тебя поднимут. Пинками.

Белински оперся на мешалку, собираясь с силами, которых, казалось, уже совсем не оставалось. Но он не должен упасть, и его не будут пинать ногами!

Прозвенел звонок.

- Перерыв на обед, - сказал негр, глядя на позеленевшее лицо Белински.

- Манна небесная, - пробормотал Белински, попытавшись улыбнуться и на мгновение закрывая глаза, чтобы произнести про себя молитву благодарения.

Он последовал за негром в огромную столовую, где тысячи людей выстроились в очереди к раздатчикам пищи, которых здесь называли "грабителями желудков". Заключенные, работавшие в прачечной, сели за отдельный стол, каждый на своем месте, в соответствии со своим номером. Рядом стоял охранник. Они ели похлебку с хлебом. Кто-то из сидевших за столом - Белински не видел, кто именно и был даже в некотором роде рад, что не видел, - бросил ему кусок хлеба. Он съел свой кусок и этот дополнительный, как волк пожирает кролика.

Сидевшие за столом тихо переговаривались, и в их голосах было слышно сочувствие.

- Похоже, этот новенький совсем ослаб.

- Ага! Ослабнешь после семи месяцев одиночки.

- Семь месяцев? Это невозможно выдержать!

- Нет, точно! Мне сам Коули говорил. Его продержали в том гробу семь месяцев.

- Ставлю на кулек курева, что он долго не протянет.

- Да чего тут спорить! И так видно.

После еды в его глазах несколько прояснилось. Он осмотрелся: за столом сидело человек пятьдесят, черных, смуглых, желтых, краснокожих. А какого он цвета? Если бы он спросил у кого-то, ему бы сказали, что лицо у него цвета дохлой рыбы. Он вдруг понял, что только он и охранник - белые, а все остальные - цветные. Это наверное, должно было их сплачивать против белых.

Для Белински день прошел в наблюдении и выжидании. Заключенные, работавшие в наполненной паром прачечной, пол которой был постоянно залит водой, относились к нему с подозрением, считая что его подсадил к ним начальник тюрьмы, чтобы за мизерное вознаграждение докладывать об услышанном и увиденном. Может быть, его перевели из одиночного заключения за обещание быть стукачом.

Как только Белински почувствовал это настроение недоверия к нему, он задал себе вопрос: а что, собственно, они хотели скрыть? Незаконную игру в карты на деньги? Воровство? Незаконные передачи в тюрьму? Нет. Тут было что-то другое, значительно более существенное, какое-то скрытое движение, может быть, растущее недовольство, готовое разразиться взрывом. И он оказался в самой гуще этих настроений.

Они разговаривали друг с другом на смеси английского и испанского, применяя слова и выражения, известные только им. При этом они, казалось, едва шевелили губами. Их взгляды сдирали с него кожу.

Снова прозвенел звонок. На этот раз их кормили фасолью и хлебом. Хлеб был заплесневевшим, но Белински съел все до крошки. За столом царило напряженное молчание; заключенные ковырялись в жестяных тарелках, беспокойно возили под столом ногами; чувствовалось, что они сердиты и раздражены; ложки, противно скрипевшие по жести тарелок, казалось, тоже возмущались: разве это еда?