Страница 59 из 128
- Наверное. Ну и что? А другие? Они ничем не лучше, если разобраться. Только у них остались радости, привязанности. Остался страх. Если существо боится, оно живо, оно борется.
В темноте что-то мягко хлопнулось на ноги. Невидимый Герасим прошёлся по нам, как по бульвару, прыгнул на подоконник и уставился в ночь. Дощечка наверху заскрипела ещё несноснее. Ада положила голову на мою руку.
- Ты всё переживаешь, что стала не такой как раньше? - спросил я, замирая. Это её движение опять напомнило мне проклятый день рождения, и я боялся пошевелиться, чтобы не нарушить равновесия в собственном теле, которое и так поддерживал с немалым трудом.
- Просто не могу никак к этому привыкнуть.
Она снова запустила пальцы мне в волосы, лениво перебирая. Чёрт, если бы знал, сегодня бы постригся.
- Что с тобой? - спросила она, почувствовав, что я осторожно отстраняюсь.
- Ничего. И что было дальше?
- А. Чимэг нашла меня. Знаешь, сколько имён стираются за годы безвозвратно? Сколько лиц в памяти остаются безымянными? Иной раз лежишь ночью и думаешь - как же звали того или иного человека? Ведь были же имена у людей, названия у посёлков и улиц… Одни впечатываются сразу, а другие рассыпаются, как только их произнесёшь. Но Чимэг-то я запомнила. Это потом уж я узнала от одного военного - это имя означает «счастье». Вот так-то. Меня подобрало счастье, так и притащило к себе в деревню…
Она везла соль и муку, а нашла меня. И была вся будто из дерева - обветренная, смуглая, крепкая. Но это я потом её рассмотрела. Не помню, как мы ехали в деревню, как провела там первый день. А потом… она отпаивала меня кобыльим молоком и травяным чаем, заворачивала мне ноги в тряпки, пропитанные детской мочой, повязывала красные нитки на руки - наверное, тоже обереги. Всё пела песни, когда стряпала у очага, и прежде чем подуть на угли, что-то долго шептала. Русского она не знала, а я не знала монгольского, но мне казалось, что я понимаю её, а она - меня. А потом она проводила меня до места назначения. Это оказалось не так уж и далеко. А когда расставались, она плакала и обнимала меня. И подарила вот это, - Ада снова потянула за шнурок, и мне захотелось прижать её прохладные пальцы к своей коже. – Наверное, это единственная ценная вещь, что у неё была. А ведь за что-то эта бедная женщина полюбила меня как родную! Знаешь, было так неловко… Чем могла я её отблагодарить, что сделать для неё?
Ада надолго замолчала. Что-то переваривалось у неё в голове, и это было непросто. На секунду мне снова захотелось увидеть её картинки, но я вовремя вспомнил про руины под тяжёлым небом и решил, что на сегодня с меня хватит, а то завою. Я почти успокоился и положил свою руку на её запястье.
- Она полюбила меня как сестру, как дочь за несколько дней, - тихо повторила Ада. - Она так плакала! Нашла в пустыне чужого человека и сумела к нему привязаться. А я… так и не смогла полюбить собственную дочь.
Ну наконец-то. Сейчас ты скажешь.
- Когда она родилась, я всё смотрела на неё и думала - как же так, почему я ничего не чувствую? Может, просто устала? Но нет - проходили дни, недели… Я всё делала правильно, заботилась о ней, действительно старалась, но не было того, что… Не было наполненности, состояния упоения, счастья, когда… когда…. Не знаю, как сказать. Это как неизлечимая болезнь, как слепота, глухота… И тогда стало стыдно, и я сделала ещё хуже. Я просто с головой ушла в работу, а она… конечно, не была брошенной, но всегда была отдельно, не рядом.
- А её отец? - спросил я, и тут же подавился тупой бестактностью.
Теперь она замкнётся или переведёт разговор на другую тему. Действительно, она опять надолго замолчала.
- Какой ещё отец? - усмехнувшись, тихо сказала Ада, когда я уже ругал себя, на чём свет стоит. - Однажды был банкет, и я напилась как скотина. Такое тогда со мной случалось. Впрочем, ты видел… Я не помню, как это произошло. Конечно, потом, сопоставив внешние данные Жени, я легко его вычислила. Ты её видел - такое на каждом углу не встречается. Может он и догадывался, может, и знал наверняка, но мы эту тему не поднимали ни разу. А девочка… росла себе да росла, и чем больше становилась, тем меньше нам обеим хотелось проводить время вместе. Женя… всегда была недалёкого ума. А, когда выросла, стала такая шумная и большая, что рядом с ней становилось душно. Меня это иной раз просто раздражало. Хотя я и понимала, что винить могу только себя. Если делать детей по пьяни и непонятно с кем, стоит ли ожидать чего-то лучшего? В общем, натворила дел…
- Зато был Максим, - сказал я, желая навести хоть на что-то хорошее.
- Максим, да… С ним всё было по-другому. Когда Женя подсунула мне его, как надоевшую игрушку, я была уже немолода. Он был такой жалкий, большеголовый, похож на телёнка. Мы с ним поладили быстро. Старый да малый всегда хорошо ладят, даже если совсем разные. Мы жили дружно. До его свадьбы. Знаешь, я сделала очень много плохого вашей семье, и сделала бы ещё больше, если бы знала – как. Я ненавидела твою мать. Я никогда не видела тебя, но и тебя я невзлюбила заочно, как досадную помеху, как преграду на пути, которую не обойти, не перепрыгнуть. Я… я столько вложила в Максима. Он был… последним в моей жизни, чем я дорожила. Я так дорожила им.
- Не надо, – сказал я.
Мы опять замолчали. Я представил себе, что кроме нас двоих да ещё Герасима в мире нет ничего - только сухая колкая метель да холодная тьма, и поёжился.
- Герман.
- Да.
- То, что я рассказала … тебе противно?
- Нет.
- То есть ты узнал столько дерьма, и тебе всё равно?