Триумф и прах

– Нет, пару месяцев служит, – вяло ответила она. – Её бросил муж, у неё нет денег, чтобы вернуться домой. Я сжалилась на свою голову и дала ей работу. Эйми ужасно неловкая. Море посуды поколотила!

– Её зовут Эйми? – переспросила я.

– Да.

Разговор начинал раздражать Сарру Джонс.

– А вам раньше не приходилось её видеть? – уточнила я.

Теряя терпение, миссис Джонс громко фыркнула, точно раздразненная лошадь на скачках.

– Еще чего! Общество прислуги меня бы не красило.

Фиби Брукс следила за нами отстраненно. Она углядела на шее миссис Кингстон (жены врача) рубиновое украшение и, едва мы замолчали, принялась справляться об этом у миссис Джонс. Я принесла свои извинения и, покинув их, отправилась на кухню, а там в дверях столкнулась лицом к лицу с горничной.

– Каприс! – воскликнула я.

Она подняла на меня свои большие, необычайно злобные глаза. Румянец полностью оживил ее щеки огнём. Она нервно сжала губы.

– Зачем ты здесь? – выпалила она. – Пришла меня погубить? Я столько времени искала куда голову приклонить, наконец, нашлись те, кто не видел меня у старого черта Уильяма. А ты давай, смелее, скажи им, что я не Эйми Тэтчер, а Каприс Кемелли!

Ни слова не говоря, я продолжала пытливо смотреть на неё, а Каприс сотрясалась всем телом.

– Ты захотела насладиться моим падением? Так вот же оно! У меня ничего нет: ни положения, ни доброго имени, ни мужа. Я даже не могу вернуться на Родину! Старый черт выгнал меня без единой монеты! Теперь мне приходится зарабатывать самым низким постыдным способом. О, святая Мадонна, и за что мне это всё?!

Потеряв самообладание, Каприс металась по комнате. Её распаленные глаза бегали туда-сюда. Встреча со мной была так внезапна, что, выступая в свете прислуги, Каприс будто получила смертельный выстрел в спину. Её манерность и снобистские черты были придавлены борьбой за выживание – дрессировщиком, способным укротить спесивость натуры. Гонимая голодом и страхом перед наступлением ночи, она не стала пренебрегать унизительной должностью. Я не терзалась сопереживанием, ровно, как и не обольщалась восстановлением справедливости, ибо в моем возрасте не пристало злорадствовать.

– Не все люди, такие как ты, Каприс. Не все…

Разумеется, её тайна осталась вне огласки. На следующий день я отослала ей в конверте сумму, достаточную для возвращения в Италию и которая не до предела оскорбила бы её. Затем спустя неделю мы обедали у Фиби Брукс, и Сарра Джонс сильно удивлялась внезапному исчезновению горничной Эйми.

Так окончилась история миссис Кемелли – жены уважаемого адвоката Англии. После войны ходили слухи, что, возвратившись в Италию, Каприс обзавелась новым супругом – местным виноделом, но будучи бездетной, их брак продлился недолго. Когда Агостина Медичи скончалась на семидесятом году жизни, Каприс уехала на юг Италии и больше о ней ничего не слышали.

Пришло Рождество. Город будоражило предвкушение праздника. Повсюду разносился стойкий запах ели; веточки омелы и остролиста мелькали тут и там. Тучи тяжёлым серым куполом нависли над землёй, а метель не замолкала два дня. Тем не менее, испортить божественный день ей было не по силам: Лондон, точно провинившийся ребёнок, смиренно терпел негодование погоды, расточая улыбки счастливых прохожих назло непогоде. Обрушивая шквал белоснежных узоров в ответ, ветер подгонял пешеходов в спину к дверям магазинчиков, привлекающих тематическими товарами, или почты, заваленной открытками, поздравительными письмами и телеграммами. На одном конце улицы доносился запах рождественской индейки, на другом – звон волшебных колокольчиков на праздничном древе.

Рождество вызывало у меня трепет, но не всегда приятный. Наверно, потому что это семейное торжество, а я находилась вдали от родного дома. Я получила несколько поздравительных открыток от ирландских товарищей, семьи Гвидиче и Терезы. В свою очередь я отправила им открытки значительно раньше и, стало быть, те пришли по адресу вовремя. Также мне пришло поздравительное письмо от Сарры Джонс и приглашение на рождественский ужин; к письму она вложила отрывок очередного творения, которое полагала закончить к празднику весны. Я пожелала вернуть ей любезность.

Обнаружив, что все открытки закончились, я направилась в магазинчик Райли Вуда, который находился в конце квартала, за лавкой большого Сэма. Он торговал бумагой, открытками, посудой, инвентарем, картинами и шкатулками – словом, всякой всячиной, но иной раз у него можно было отыскать и диковинную вещь.

Райли Вуд – старый худосочный моряк низенького роста, бороздящий воды Атлантического океана, обосновался на суше сразу, как его супруга – чахлая слабая англичанка, родившая ему пятерых детей – слегла на его попечение. До конца её болезнь была неизвестна, но поговаривали, что миссис Вуд больна подагрой, причём лечение не приносило явной пользы. Натура Райли Вуда была очаровательна. Будучи ловким фокусником, он радовал детвору волшебными трюками, потому дети часто толпились в холле его магазина. Он смотрелся добрым порядочным старцем: среди седых завивающихся бакенбардов и густой размашистой шевелюры терялось маленькое небрежно выбритое лицо с пунцовыми щеками. На вытянутом с горбинкой носу восседали круглые очки на цепочке. Одеянье его не знало смены, материи дешёвые, но вид всегда оставался опрятным.

Когда я зашла, Райли Вуд показывал картину одной говорливой иностранке. Она плохо изъяснялась по-английски, но, ввиду двадцатилетней службы на кораблях и проживания на континентах, Райли имел богатый опыт в общении с иноземцами. Она торговалась, но мистер Вуд не уступал, сдержанно выругавшись, и женщина, хлопнув дверью, ушла стремглав предельно оскорбленной.

– Мисс Гвидиче, вы тоже думаете, что я похож на остолопа? – спросил он при виде меня, раскинув руки в стороны.

На его радушном лице появилась горькая досада. Он поднял со стула простыню и прикрыл ей картину.

– Нисколько! – улыбаясь, ответила я. – Как понимаю, торговля идёт на спад?

Мистер Вуд беспомощно всплеснул руками.

– И не говорите! Рождество на носу, а мои доходы так малы, что подарки ждут только Пита и Джерри, остальным придётся довольствоваться пудингом.

– Неужели всё так плохо?

– Эх, что уж тут. Я залез в казну, чтобы купить у одного человека несчастную картину. Я настоящий глупец, рассчитывая, что избавлюсь от неё до Рождества. Но тем, кому я предлагал проклятое полотно – либо сторонились его, либо сбивали цену до унижения.

Я заинтересовалась, прознав, что людям она не по нутру. К тому же жаль было оставлять детей мистера Вуда без подарков в святой день. Я спросила, сколько он просит за неё. Цена была незначительна для меня, но довольно приличной для мистера Вуда. Я попросила показать картину. Райли Вуд стянул ткань, и моему взору представилось творение Брейгеля Старшего «Притча о слепых», которую впервые показала Летиция в доме Кемелли. Я пришла в замешательство. Мистер Вуд глядел то на меня, то на картину и не понимал, почему я разглядываю её, как достояние Лувра.

Я сразу вспомнила о Джеймсе Кемелли. Не на каждом углу найдутся люди, алчущие украсить мрачными тонами гостиную или спальню, а уж тем более, покупающие подобное полотно тут и там. Вдобавок горничная в доме Кемелли упомянула, что Джеймс ушёл налегке, прихватив только картину и бумаги. Наверняка, его положение было затруднительным, раз он избавился от картины.

– Так вы говорите, вам принес её один человек… – задумчиво протянула я. – Случайно не помните, как он выглядел?

Мистер Вуд снял очки, подвешенные на цепочке, и сложил их на груди.