Триумф и прах

– Возможно. Хладнокровие мужчины вызывает в женщинах обожание. А такие чувства порочат себялюбие. Женщины презирают себя и возлюбленного, но всё же продолжают его любить.

– Джеймс, вы - то хоть когда-нибудь любили?

Он фыркнул, да так, что я ощутила себя крайне неуютно.

– Вы женщины думаете, что вся жизнь представляет собой поле бескрайней любви. Но это не так. Далеко не так! Мужчины имеют другие представления. Нам видится поле битвы! Нас манят кровопролития! борьба за лидерство! интерес завоевания чужого! А сантиментам в нашем разуме отведена низшая убогая ступень, – он перевёл дыхание, в его голосе отзывалась обида. – Вы не смели обнародовать мои труды, не располагая на то моим согласием.

– Ваша музыка своеобразна, богата, интересна и новомодна. Люди должна были её услышать!

– Нет, эта музыка не для публики! не для забавы ради! не для критики или хвалы этих невежественных ушей! Чёрт подери, она только для меня! для меня!

Он стал пятиться назад, выкрикивая два последних слова с неистовой злобой. Я продолжала обескураженно смотреть ему в след, пока белая стена осадков постепенно не поглотила его дьявольский силуэт.

Переполох, поднятый Джеймсом, длился недолго. Несмотря на прецедент, люди остались довольны концертом. Когда зал опустел, взволнованный Гарри сел на подмостки сцены с низко опущенной головой. Фиби бросилась его утешать.

– Ты играл талантливее всех, и номер явно ждёт успех.

Она подарила ему свою дивную заботливую улыбку. Гарри поднял голову и вновь опустил.

– Провал! Полный провал! Вот что ждёт меня, – он прижал ладонь ко взмокшему лбу. – Я ведь чувствовал, что не сумел отработать её как следует. Не люблю новизну! Когда пишешь сам, сложно попасть впросак. Но тут совсем другое дело! Я ни сном, ни духом, как она должна звучать в оригинальном представлении. Ах, что я за бездарь!

Гарри снова понурил голову. И Фиби села к нему и взяла его за руку в знак утешения.

– Кем был тот господин, что осудил мой труд? – истощённо спросил он.

Фиби доложила о Джеймсе. Гарри достал из кармана пиджака носовой платок и провел по лысому затылку. Его маленькие зелёные глазки будто искали поддержки не только в наших глазах, но также в пустых рядах стульев, бордовых стенах и дощатом полу, мокром от сапог. Он прыгал взглядом от одного предмета к другому, а все черты и морщины словно опустились вниз, провисая под тяжестью разочарования.

– Никак не могу разобрать, – мрачно сказал Гарри, – если он всего лишь адвокат, что он вообще смыслит в музыке?

Наблюдая за семьёй Брукс, я остро чувствовала свою вину перед ними и Джеймсом и утешалась лишь тем, что ещё не поздно всё исправить.

– Прошу меня извинить, – сказала я. – Но та музыка не готова, чтобы открыть её миру. Джеймс Кемелли придумал её, и позвольте мне вернуть ему листы?

Изумленный Гарри снова провел платком по затылку, выпучив глаза.

– Этот самый господин, который выкрикнул с места? – я кивнула, а глаза Гарри панически забегали. – Ох, как неловко вышло. Он ещё и адвокат… Какое ужасное положение вы нам уготовили, мисс Гвидиче! Мы ведь не имеем на то прав.

Гарри подскочил на сцену, собрал в охапку листы, разложенные на пюпитре, и держа их в руке, спрыгнул ко мне.

– Избавьте нас от них, мисс Гвидиче! – всучив мне листы, молвил он. – Умоляю, избавьте!

На следующий день я наметила посетить Джеймса и вернуть ему плод кропотливых трудов. Вспомнив, как Фиби упомянула, что бывала на званных обедах в доме адвоката, я отправилась в библиотеку, полагая встретить её там и разузнать адрес дома Кемелли.

Миссис Брукс была верна привычкам. Спустя пятнадцать минут, пока я читала газету, она появилась в конце зала. Разыскивая, чем поразвлечься, она перебирала книги на полках. Я свернула газету и направилась к ней.

– Как замечательно, что я обнаружила вас тут, – приветливо сказала я.

Фиби растаяла в услужливой улыбке.

– И правда, всегда приятно встретить тех, чьи лица нам знакомы не украдкой!

Мы разговорились, и между делом я спросила адрес дома Кемелли, что породило в Фиби злополучный интерес. Она разгорелась пуститься в перипетию вместе со мной, но я сослалась на то, что собираюсь туда с одной знакомой дамой, заинтересованной поговорить с Уильямом Кемелли с глазу на глаз. Фиби Брукс попрощалась со мной слегка расстроенной, поджав тонкие артистичные губы.

Стоял погожий морозный день. Дом прославленного адвоката Кемелли спрятался в районе Хэмстеда, в тени заснеженного сада. Трехэтажное здание из белого кирпича в зимнем полудреме показалось тихим местом, где хорошо сочинять стихи и предаваться любой другой жиле творчества. Я подошла к двери – за ней улавливались шаги: туда-сюда, слева-направо, точно людей, расхаживающих там, охватила суета – и позвонила. Отворил мне щуплый старичок с короткой белесой бородой, на ходу одевающий шляпу.

– Джеймс Кемелли здесь живёт? – любезно спросила я.

Старичок равнодушно пробежался по мне крохотными глазами и устало ответил.

– Уже нет.

– Вы, пожалуй, не поняли. Мистер Кемелли ожидает моего прихода. У меня есть одна вещь, которую…

Старичок перебил меня.

– Какое мне дело, что у вас за нужда к нему?!

Его непростительная дерзость начинала меня злить.

– Хорошо, в таком случае Уильям Кемелли дома?

– Отъехал.

В двери показалась некрупная проворная женщина преклонных лет, одетая по форме горничной. Она оказалась куда разговорчивее старичка.

– Не обращайте внимания, мэм! Джордж сильно опечалился, когда мы получили расчёт, да ладно бы за провинность – так ни за что, ни про что! Мистер Кемелли не на шутку разошёлся.

Старичок смиренно повёл бровями и удалился.

– А почему здесь больше не живёт Джеймс?

– Ох и наворотил он дел! – горничная посмотрела по сторонам, а затем на меня лукавыми черными глазами. – Отец узнал, что сын имел связь с его женой. Вы можете себе это представить? Уильям Кемелли всё здесь крушил, а супругу незамедлительно выгнал. Вот каков характер!

Я была обескуражена, а моё сердце громко билось, не ведая причин для того.

– Джеймса тоже выгнал?

– Нет, – ответила горничная. – Сэр ушёл по собственной воле ещё месяц назад.

– А Летиция и дети?

– Они ушли за мистером Кемелли младшим. Но знаю не понаслышке, что тот не собирался её брать с собой. Он ушёл без гроша за душой, только прихватив картину слепых старцев да кучу макулатуры. Когда, уходя, он сообщил, что больше не вернётся в этот дом, я неволей заплакала. Мне стало жаль его. Как никак без малого десять лет я отработала в семье Кемелли! И только из добрых побуждений предложила ему свои четыре франка, а он знаете, что сделал? – я не нарушила её монолога своим коротким кивком. – Он посмотрел на меня с великим презрением и молча подался прочь. Но это хорошо, что он не взял денег! Надо же, так безбожно поступить с родным отцом! Мистер Кемелли только обрёл счастье, а Джеймс, негодяй, всё порушил! Пусть теперь просит милостыню, бесов сын! Так ему и надо!

– Джеймс не говорил, почему ушёл?

Горничная пренебрежительно хмыкнула.

– Конечно, он не давал отчёта. Лишь оставил письмо отцу. Когда хозяин его прочёл, то пришёл в страшную ярость, а потом швырнул скомканный лист на пол. Утром я убиралась в кабинете. Сэр часто выбрасывает ценные бумаги, а потом начинает искать их, и тогда всем приходится несладко! Потому перед тем, как выкинуть бумаги, я взяла моду сперва их разворачивать. Обычно ненужные он сперва перечёркивает, а затем комкает. А этот был просто скомканный. Вот так я и нашла письмо.