Триумф и прах

Он глядел вперёд, не отрываясь от музыкантов, а я подумала, как годы преумножили несговорчивость мистера Кемелли. Он стал грубым, резким, необходительным – перемена довольно значимая. Всматриваясь в лицо такого человека не стоит ждать приятных вестей или мирного слова в спину. Джеймс нахмурился, ожидая, когда польется музыка. Раздражительность насыщала его лазурные глаза и приопущенный уголок рта. Казалось, он бы с радостью выгнал всех людей на улицу, чтобы те замерзли, а он остался в тихом одиночестве наслаждаться скрипкой.

Музыканты заиграли. Сперва разлилась классическая музыка: Бах, Моцарт, следом что-то из сочинений кельтской скрипки. Невольно череда событий минувших лет пронеслась перед моими глазами. Вспомнилась тётя Адалия, её гостеприимный приём на веранде и весёлый сбор винограда под старые мотивы Италии; шутки дяди Джузеппе; Тереза, хлопотавшая тут и там.

Вспомнилось, как резвились Орландо и Лукреция Гвидиче во дворе с другими детьми. Тогда, сидя на лавке рядом с ними, я чувствовала себя их ровесницей, попавшей в другое сказочное измерение. Над головой проплывали дивные облака, за взбитыми их формами пряталось солнце. Глядя, как оно упорно пробивается лучами к земле, я ощущала блаженство. В бархатисто-голубом небе, прямо за пышной ватой облаков, будто бы происходило нечто невероятное, божественное, будто там протекала иная жизнь, где птицы кружат в сладостном полете и тучи сменяются лазурным фоном. Та жизнь доступна глаза, но непостижима разуму. Казалось, сама природа спрятала небо за облачной пеленой, чтобы жадные глаза вселенной не сумели постичь эту тайну.

Я глядела вверх долго, поглощая тихую прелесть дня. Я слышала звонкий смех этих детей с живыми неутолимыми глазами, стремящимися познать мир. И они его познают лучше любого другого, вооруженного опытом и знаньями. Чувства наши черствы от вечных неудач и волнений; они далеки от невинных эмоций детей, которые видят многое, чего не видим мы. Им приносит радость самое простое, в чём взрослые давно не замечают красоты в плену забот, придуманных людьми, казалось бы, с нужды – ах нет: от бренной скуки и привычки усложнять всё ладное. Они окружены бесконечным счастьем, в котором нет насилия, пороков, суеты, уродских козней и ненастий. В местах, где обитают дети, любой сумеет обрести спокойствие души. Именно в детях заложены святость духа и праздник веры – главный мост, способный переправить с берега нужды и горя на мирный берег нескончаемого счастья.

Но не только взрослые способны разрушить в себе тот самый мост. Порой случается наоборот, и детская невинность, превращаясь в бессердечность, исчезает раньше положенных сроков. А примером тому служили Лукреция и Орландо. Они были избалованными, и потому бездушие их обрело ранние, но твёрдые формы, что даже гибель матери не нашла глубину этого бездушия.

Совершенно отвлеченная от концерта разными мыслями я вдруг поглядела на Джеймса и подумала о Летиции. Джеймс выходил в свет один, доказывая, что Летиция так и не нашла путь к его одичалому сердцу…

Скрипки вдруг затихли, и раздался надсадный зычный голос Гарри Брукса.

– Я немного волнуюсь. Следующая композиция исполняется в этом зале впервые, и я прошу с пониманием отнестись к моему волнению.

Гарри остановился в центре и аккуратно приложил смычок к музыкальному инструменту. Немая публика сидела в ожидании, а мелодия потекла скромным плавным мотивом, вызывая трепет слушателей и музыкантов. Однако, на мой взгляд тот самый трепет не был выраженным, как от удачной игры Джеймса в Италии, когда тот призвал меня оценить его творение. От скрипки Гарри эмоции носили поверхностный характер и лишь частично захватывали существо, а в фантазии не возникала целостная картинка сюжета, заложенная в основе. Гуляя по лицам присутствующих, я прочла в них удовлетворение тем, как звучала мелодия. Но только не прочла я этого в лице Джеймса.

Он менялся на глазах. Взгляд становился враждебным; у него заходили скулы так, что он едва не скрипел зубами. На лбу появилась морщина, производящая устрашающий эффект, а еле заметной улыбки и след простыл. Он вскочил со стула с яростным воплем.

– Нет! Нет! – Люди стали оборачиваться на Джеймса, а Гарри застыл на месте. – Она не должна звучать так уродливо! Что это за «фа» во втором фрагменте? Откуда взялся этот пошлый переход!? Откуда вообще вы о ней узнали?!

Минута тишины грозовой аурой повисла в зале. Обычно безмолвие приносит облегчение; передышку; ощущение, что шторм миновал корабль. Но не совсем такой была тишина в концертном зале, когда Кемелли сокрушился негодованием. Она была страшной молнией в преддверье оглушительного грома!

Слушатели никак не могли взять в толк происходящее и допытывали глазами Джеймса. Но он больше не обмолвился. Его лицо скривилось до безобразия, а эта гримаса омертвила в нём живость людской натуры. Передо мной стоял не человек – это был дьявол во плоти Джеймса Кемелли! Он застыл на секунду, а затем, подхватив трость, бросился на улицу. Я ринулась за ним, и моя проворность тогда поражала. Из-за бушующего снега видимость составляла не больше трех футов. Я громко окликнула его:

– Джеймс Кемелли! Постойте!

Он и не думал останавливаться.

– Джеймс!

Я переставляла ногу, продолжая кричать во весь голос.

– Стойте же вы!

Мои мольбы оказались бесполезны. Я иссякла, и тут в голову пришла идея.

– Это я отдала им ваши нотные листы.

Сказанное мной предложение пригвоздило его к земле, что дало мне шанс нагнать его. Джеймс резко обернулся.

– Вы? – он был крайне изумлен, и голубые глаза выдавали то удивление. – Но где вы их взяли?

Я пыталась отдышаться.

– У той, что хранила ваш подарок, как сокровище.

– Вы меня за идиота держите? Я никому их не дарил!

Возмущённо уставившись на меня, он даже не моргал, когда пушистые мокрые хлопья снега сыпались ему на лицо и ресницы и тут же таяли.

– Вы даровали листы Доротее. К чему упрямство?

Его глаза обжигали неистовым гневом.

– Повторяю, я ничего не дарил Доротее!

– Да бросьте отпираться! Они погубили девушку. Наверняка вы слышали, что Доротея покончила с собой?

Недолгая заминка Джеймса помогла мне собраться с духом.

– Нет... – презрительно ответил он.

– Так вот, она погибла. И не исключено, что по вашей вине. Она не сводила глаз с проклятых листов вашей музыки! Вы ужасный человек, и ваша музыка несёт за собой смерть!

– Полно же! Вы себя вообще слышите? Какое мне дело до Гвидиче: живых или мёртвых, до Кемелли и прочих семей на планете!? Доротея – очередная жертва, только на сей раз не людского мнения, а собственного.

– Почему вы не отвечали ей на письма?

– Я знал, чем кончится эпистолярная связь. Так или иначе: отвечал бы или нет, я бы не исправил плачевного финала. Человек – самое неутолимое, ненасытное и неугомонное существо. Ему всего мало! Нищие мечтают о богатстве; богачи вздыхают о бедности, как о сладком развлечении. Собственная жизнь Доротее казалась чужим спектаклем. Она будто бы нашла свою дорогу, но собственный выбор оказался хуже постороннего. А когда она осознала это – было уже поздно. Хотите знать, что говорилось в её письме!? Она сообщила, что собирается вернуться к супругу и детям, ибо убогая жизнь в Лондоне её не устраивает. Да признайте вы наконец: не я всему мерило на белом свете!

Его слова потрясли меня. Мы оба молчали, тяжело дыша. Затем я бросила на него презренный взгляд.

– Вы говорите о Доротее так, словно она привычное дело адвоката… Но ведь она боготворила вас всем сердцем!