Триумф и прах

– Доротея согласилась позировать с условием, что когда-нибудь я продам её портрет кому-то из родных. В тот день она говорила, что боится исчезнуть из памяти своих детей.

Я растрогалась и быстро заморгала, дабы подавить слезы, все ещё взирая на портрет.

– Я куплю его у вас, мистер Риччи.

Выпростав чековую книжку, я отписала приличную сумму денег. Альфредо принял чек с должным равнодушием и гордостью.

– Теперь мне точно хватит средств покинуть Лондон. Я больше не хочу тяготиться этой историей. Доротея никогда не была мне любовницей. Сперва я испытывал к ней необузданную нежность, благоговел перед ней, как перед музой; испытывал художественную страсть; затем родительскую заботу. Но она отобрала у меня тягу к жизни, а без тяги я не смогу творить, – Альфредо перевёл жалобный взор на меня. – Позвольте, мне больше не участвовать в процессе, мисс Гвидиче?!

Я повернулась лицом к художнику. В нём притаились бесчеловечность и некое безразличие к этому событию. Возможно, он выстрадал всю боль и сожаление в день гибели Доротеи. А может, не имея близких телесных связей, её душа не стала ему роднее. Но как бы не так, правда оставалась на его стороне.

Я обратилась к Фиби с просьбой, чтобы Гарри Брукс исполнил ноты, написанные на листах. Она охотно поговорила с супругом, и тем же вечером Гарри воплотил мёртвые ноты в живую музыку. Изумление обуяло меня: мелодия оказалась знакомой, и автором её являлся никто иной, как Джеймс Кемелли. Та музыка обладала внушением, и в голове навязчиво всплывал одинокий бродяга на итальянских улочках, просящий милостыню. Я задумалась. Что такого видела Доротея в листах, с которыми проводила наедине всё свободное время? Скорее всего, Джеймс когда-то играл её Доротее в Италии. Она тосковала по нему и, оказавшись в Лондоне, рассматривала его талантливый почерк и трепетные ноты, чтобы вспомнить ту чуткую мелодию, быть может, представляя того же бездомного мальчишку, что и я, и те воспоминания помогали ей быть ближе к Джеймсу, хотя бы мыслями. Доротея действительна была строга к себе, поплатившись детьми, обеспеченной жизнью и добрым положением в обществе. Те непривычные для людей лишения уготовила ей любовь к Джеймсу. Но самое ужасное, что сам Кемелли спустя годы как и прежде отвергал её, и слабая измученная итальянка обрекла себя на погибель.

Разумеется, мои предположения сыроваты и односторонне, увы, это всё, что удалось обобщить из всего услышанного.

Я взяла организацию похорон на себя. Они доставили множество весьма неприятных хлопот и волокиты, но после того, как тело Доротеи было предано земле – тяжёлый камень свалился с моей души. Жертва её виделась необъятной, но только формально. Никто не оценил высокой платы за ошибки. Разговоры о ней интересны лишь сплетникам, чьи языки неустанно глаголют, порицают и унижают честь людей, которых настигло несчастье. Не удивлюсь, если через полгода никто и не вспомнит о бедной Доротее Гвидиче, лишившей себя света божьего.

Когда я сообщила Антонио трагичную весть о кончине его супруги, он горевал, но недолго. Дети и вовсе не заботились, где их мать. А родные Доротеи всего лишь поблагодарили за телеграмму, которую я отправила им. Они были в ужасе не от самого факта гибели, а от того, что она вершила суд сама, тем самым противореча уставам церкви. Теперь в их глазах она была чужая; преступница, чьим грехам нет прощения ни церковью, ни судом божьим.

Конечно, встретив такое сопротивление против светлой памяти о Доротее, её родственникам из Марино я не говорила о портрете, но предложила его Антонио. Изъясняясь словами Доротеи, я убеждала, что детям необходимо оставить след матери в их ледяных сердцах, а портрет как нельзя лучше выполнит эту роль. Но Антонио категорически отказался от картины с ликом Доротеи, ибо в его помыслах было забыть о ней навсегда.

Таким образом её портрет остался у меня, и я никак не могла оправиться от мысли: насколько прекрасно рождение – настолько уродлива и безобразна смерть.

Кануло полгода. Я старалась выбросить из головы дурное, сосредоточилась на прозе молодых писателей и за день переводила по три форматных текста на другой язык, а также не прекращала водить дружбу с Фиби Брукс и посещать концертный зал.

В Лондон пришла зима, накрывая строгий город снежной бурей. В такую непогоду ценители музыки предпочли остаться дома. Потому на концерте Гарри Брукса под названием «Сонета минора» сидели несколько человек, я и миссис Брукс – те, что успели добраться туда до начала метели. Утопающий в багрянце сумрачных тонов концертный зал был небольшим. Некогда белые потолки отражали свет кремовым грязным оттенком. Подле входа располагались твердые стулья в несколько рядов. От первого ряда до сцены – не больше двух шагов. Сама сцена не отгораживалась ширмой, потому было видно, как Гарри и двое музыкантов готовились к началу концерта.

Я смотрела на Фиби Брукс и скрытно улыбалась. Она подобрала волосы в густую копну и прятала руки в муфту. Вкус у неё был значительный, но жадность перекрывала похоть к расточительству. По той причине к выбору одежды она подходила холодно. Пальто её, познавшее годы, отдавало бедностью, но сидело элегантно. Фиби щедро сокрушалась на супруга, а он, слыша каждую реплику жены, вместо ответа недовольно поглядывал на неё.

– Гарри до утра пилил смычком и не давал покоя скрипке. Ужасно, когда милый твой, не музыкант – а скверная ошибка!

Не сумев удержаться, я рассмеялась. Бранилась миссис Брукс прелестно, также прибегая к складной речи.

Распахнулась дверь, и грозный ветер – кровный брат вьюги – излился завываньем, а белый ковёр ворвавшегося снега лёг под ноги человека с припорошенными плечами и цилиндром на голове. Мгновение он помедлил, а после, затворив дверь, занял место через два стула от нас, и я узнала в нём Джеймса Кемелли. Он обзавелся жесткой щетиной и приметно осунулся. Суровое лицо имело слегка желтушный, нездоровый оттенок. Он стряхнул красными от мороза руками снег с одежды и, сузив глаза до крайности, огляделся. Когда его изучающий взгляд приостановился на мне, его малокровные губы оживились душевной улыбкой.

– Всё-таки творчество овладело и вами? – спросил Джеймс, пересаживаясь на стул поближе.

Фиби заинтересованно осмотрела говорящего.

– Когда-то пришлось бы начинать, – ответила я не без улыбки. – Это Фиби Брукс. Её супруг устраивает концерты. Фиби, это Джеймс Кемелли – адвокат конторы Кемелли. Может быть, слышали?

Во всеоружии миссис Брукс пустила в ход изящно обихоженные брови и козырную улыбку.

– Я знакома с Уильямом Кемелли, – она протянула ему руку, которую тот грубо пожал. – Замечательный адвокат! Как он поживает?

– Превосходно, – холодно ответил Джеймс.

Понимая, что Фиби засыплет его вопросами не хуже, чем буйная метель засыпала его плечи снегом, я покойно ждала своей очереди. Но Джеймсу беседа с миссис Брукс была в тягость, и он не собирался этого скрывать. Уж не знаю почему, но их лаконичный разговор ставил прежде всего меня в неловкое положение.

– А как его молодая жена? – вопросила Фиби. – Говорят, она душка!

– Пускай горят в аду, – отрезал он.

Вытаращив изумленные глаза на Джеймса, Фиби осеклась. Но тот сидел неприступной крепостью.

– Что привело вас сюда? – спросила я, желая привнести консенсус в назревающий раздор.

– Непогода, – ответил он.

– И только?

– Да.

Я не верила.

– Неужели вы станете отрицать, что зашли сюда – а не в магазинчик напротив или кондитерскую – только из-за сильной вьюги?

– Именно. Давайте уже слушать, – его рот отозвался ледяной полуулыбкой.