Триумф и прах

Я изумилась.

– И чем же она занималась целыми днями?

– Делала домашние дела. Иногда смотрела, как я работаю, но ни слова не роняла. Я даже не знаю, нравились ли ей мои творения. Она постоянно разглядывала листы, привезенные из Италии.

– Какие листы? – спросила я.

– Обычная бумага, от руки начертаны ноты.

– Они у вас остались?

– Да, я ничего не трогал. Сперва полиция заинтересовалась бумагами, но рассмотрев их как следует – исключила отношение бумаг к делу. Мисс Гвидиче, я ведь художник! Моя жизнь тиха и безобидна, потому я не выношу ярких красок и резкого контраста в ней! А теперь куча проблем обрушилась на мою голову. Доротея злом отплатила за мою доброту!

Он снова припал к стакану виски, пока не испил его до дна. Я была ошеломлена, а Фиби, сцепив руки в замок на столе, ритмично то поднимала, то опускала пальцы.

– Если не возражаете, я бы хотела взглянуть на нотные листы и письмо Доротеи, – сказала я.

Фиби Брукс взглянула светящимися глазами, округляя их и вскидывая брови.

– Неприятная история… Пробирает до глубины костей, словно детектив, где все следы тщательно запутаны.

Хоть Фиби не внушала образ человека с крепкими нервами, а уж тем более по трусоватости своей не страдала тягой к экстремальному, на этот раз она любопытствовала. Я поняла это, когда по пути к художнику она сообщила, что никогда не видела покойников вблизи, а здесь случай из ряда вон выходящий. В её неразборчивых понятиях Доротея приходилась всего навсего загадочной сумасшедшей или женщиной со стальными предубежденьями (Фиби восхищалась людьми, которые не боялись того, перед чем сама Фиби робела до обморока). Она алчно возжелала узреть собственными глазами смерть, чтоб потом в рифмованных описаниях доложить о всех её уродливых сторонах своим подругам. Люди видят в смерти много мистического, а мистика издревле притягивала. Развлечения часто жестоки, но они имеют место быть в виду жестокости, сокрытой внутри самого человека. Та жестокость скованна волей и, возможно, никогда не отыщет путей наружу, но если всё же отыщет – то уже ничто её не остановит…

Я бросила на миссис Брукс неодобряющий взгляд. Для меня Доротея не являлась развлекательным варьете; её безбожная трагедия никак не укладывалась в разуме.

Альфредо виновато улыбнулся, посмотрев на мимо идущего долговязого кельнера.

– Мне так неловко, – сказал он, обращаясь к нам, – но как уже говорил, у меня нет ни единого шиллинга за душой. Кто - нибудь из вас не мог бы заплатить за меня сейчас?

Фиби поторопилась с ответом.

– Не волнуйтесь, дорогой друг! Вы в такой ужасной беде, я буду очень рада вам помочь.

Не мешкая, миссис Брукс полезла в сумочку из шёлка с узорной вышивкой – она была старомодной и доставалась Фиби от покойной матери, но миссис Брукс не смущалась и гордо придерживалась старого стиля – и отсчитала деньги. Альфредо обвёл нас взором наглого, но глупого проходимца.

– Миссис Брукс, и не сочтите за дерзость, – он небрежно почесал за ухом. – Я немного задолжал здесь…

Фиби развела руками.

– Не берите в голову, мистер Риччи! Что такое монеты, когда люди умирают на под стоны планеты!?

Добродушный, сверх любезный диалог их удивлял. Фиби, пуская рифмы в ход, осведомилась, сколько он задолжал. Альфредо назвал немалую сумму и было очевидно, что миссис Брукс пожалела о своей щедрости.

– Простите, что доставляю затратные хлопоты, но я потерял сразу два покоя: творческий и душевный. Я видел спасенье в пьянстве.

Уже без ярых заверений в подлинности дружбы Фиби молча положила весь долг на стол, нервно поджав губы.

Вскоре мы покинули кабак и вернулись к мрачному дому. Фиби расспросила Альфредо о знакомстве со мной, а я поднималась по лестнице, подготавливая себя к тому, что прятала стена в жутком, едва освещенном коридоре. Альфредо открыл замок, дверь отворилась с лёгким скрипом, и слащаво-гнилостный запах ударил в нос. Узкая комната находилась во мраке. Та неживая неуютная тишина, черным вороном летящая следом за смертью, сдавливала уши и заставляла стонать душу. Она была почти осязаема и своим присутствием вгоняла рассудок в агонию. Альфредо зажег свечу, но даже она не одолела мрак, окутавший стены. Бездыханная закостенелая Доротея лежала на деревянной кровати в углу, до груди прикрытая пожелтевшей от стирок простыней. Напудренное кукольное лицо излучало мирное выражение. Челюсть слегка перекосилась, а на мраморной шее выделялась чёрно - синяя полоска, оставленная затянутой недавно верёвкой. Руки необычайно худые – кожа да кости – сложенные одна на другую, покоились на груди. Её закрытые навек глаза навивали надежду, что они вот-вот откроются и снова узрят жизненную благодать. Я тщательнее приглядывалась, чтоб не упустить малейшее движение ресниц. Но это было лишь унылой верой в пустое, верой в нереальное. Моё сердце разрывалось. Не скажу, что мои чувства к Доротее были глубоки, но в подобном случае невозможно остаться нетронутым.

Художник полез в шкаф, достал из ящика бумаги, отобрал необходимые и протянул мне три форматных листа и письмо. Сперва я осмотрела листы, но ничего примечательного в их сущности не увидела. Ноты были написаны торопливым почерком, неровными строчками. Но зная, что Доротея питала к ним жгучий интерес, на подсознательных началах я сознавала – эти листы ключ к разгадке кончины Доротеи Гвидиче. Однако, знаки на страницах молчаливы, как и сама покойная, но возможно мелодия, сыгранная по нотам, будет куда сговорчивее. Я отложила листы и вскрыла письмо. Его отправил Антонио.

«Мне не хочется произносить твоего имени.

Забудь, что у тебя когда-то была семья. Ты отрезала прямую дорогу домой, и детей тебе не видать. Я больше не желаю получать твоих писем.

Антонио Гвидиче.»

Вполне себе повод, чтобы покончить с собой. Что же писала Антонио сама Доротея? Полагаю, просила о встрече с детьми и не получила согласия. Версия казалась правдоподобной, однако, помнится, несколько лет назад Доротея знала, как Антонио горячо отказывал ей в свиданиях с детьми. Нет, скорее всего это один из способствующих факторов, но никак не основа, толкнувшая её на повешение.

Фиби не открывала взгляда от покойной. В её некогда живенькие глаза, пылающие любопытством, забрался страх. Медленно хлопая ими, она робким отрывистым голосом предупредила, что выйдет на улицу. Когда я и художник остались вдвоём, Альфредо сказал.

– Я не был знаком с её родственниками и не знал адресов, где они живут, потому мне некому было сообщить о гибели Доротеи. Мисс Гвидиче, я не могу остаться в этой комнате. Я платил за неё гроши, но теперь она способна поставить крест на моем творчестве. Мне удалось продать несколько своих работ, кроме этой.

Он указал рукой в угол рядом с кроватью, где на мольберте стояло полотно. В мерклом свете свечи оно смотрелось ещё более мрачным, чем было на самом деле. В центре полотна с розовым румянцем на впалых щеках и короткими каштановыми волосами до плеч в пол-оборота на стуле сидела Доротея. Черты её лица выглядели ещё аккуратнее, а глаза ещё проникновеннее и нежнее, чем в жизни. Цветовая гамма полотна включала в основном черные, коричневые и серые тона. Но посреди фона, отражающего боль и тьму, изображенная Доротея увлекала взгляд и настолько приковывала к себе всё внимание зрителя, что остальные предметы, упомянутые на полотне – готовая картина художника без рамки с расплывчатым образом рыжеволосого мужчины и ножки другого стула – оставались незамеченными. Бегло оценив полотно, я признала, что передо мной действительно тень благородной Мадонны! Я не смела отвести взгляд, а Альфредо, приметив, как заинтересовалась работой, добавил: