Триумф и прах

После нескольких ответов Фиби на мои вопросы, я догадалась, что умершая не достигла поставленной цели, и, наверно, с той мыслью нельзя было примириться. Интересно, что служило предпосылкой к идее свести счёты с жизнью в таком возрасте (Фиби уточнила, что девушке было лет так 31-32), когда молодость полыхала в самом разгаре? Неужели любовь? Но она не была одинокой, имея в спутниках венецианского художника. Тогда, может, бедность столкнула её в пропасть беспощадной смерти? Ведь художники зарабатывают ужасно мало. Для полной версии я спросила, есть ли у погибшей дети, а Фиби покачала головой.

– Я видела эту даму один раз и знаю не так много, как хотелось бы. Тем не менее она показалась мне очень милой, спокойной, а главное рассудительной.

– Увы, даже из самых тихих вод бывает буря… – подытожила я.

Концерт окончился. Мы окликнули кэб и отправились к венецианскому другу миссис Брукс. Фиби не замолкала ни на секунду, то нахваливая беднягу художника и его картины, то охая и вздыхая, как можно решиться женщине на такое безумие. Дошло до того, что она экспансивно фантазировала пути разрешения глобальных психических проблем человечества.

Когда кэб остановился, я признала дом, где много лет назад встречалась с Доротеей. Более убогий чем раньше, грязный и вонючий, он вызывал немыслимое отвращение. Недоумевая, я спрыгнула с повозки, а Фиби отпустила кучера. Моё сердце забилось чаще, как только увидела у входа в унылый дом седоволосого, небритого мужчину.

Ладный и слегка помятого вида мужчина устало шагнул навстречу мне.

– Вы помните меня, мисс Гвидиче? – спросил он.

Большой комок подступил к горлу. Я боялась отвечать, боялась спрашивать. Подошла Фиби. Взволнованно сцепив руки, она представила нас друг другу, и, как и предполагалось, этим мужчиной оказался Альфредо Риччи.

– Мы знакомы, миссис Брукс, – монотонно сказал художник.

Я растерянно кивнула.

– О! Как тесен жалкий мир поэтов и глупцов! – воскликнула Фиби Брукс. – Но об этом позже. Давайте свершим дело, а то от страха моё тело едва не падает без силы ниц.

Довольная своей нелепой рифмой, она мимолетно улыбнулась, но тотчас нахмурилась, опасаясь оскорбить честь лишенного радости художника. Он глядел тем же утомленным, молящем о помощи взором на нас попеременно. В нём чудилась некая святость, ослепляющая окружающих. Она исходила от чистой белой кожи, а также от поседевших в конец волос, завитых природой. Они тяжелыми нечёсаными прядями свисали на лоб, скрадывая его ширину. На щеках, подбородке и под носом пробивалась белоснежная щетина. Его необычайно чувственный рот и женственные руки служили непосредственным указателем его принадлежности к творчеству. Он, точно мудрец амораи, вызывал гармонию чувств: умиротворение и неизмеримую жажду к познанию искусства.

– Я пожалел вас, Фиби, зная ваши страхи, скромность и неумение отказать другу, – тихо проговорил он, продолжая глазами нагнетать скорбь. – Я уже забрал тело, но теперь не знаю, что с ним делать. Денег у меня нет.

– Давайте поговорим в дружелюбной обстановке, – предложила Фиби, с опаской озираясь по сторонам.

Место и впрямь оставляло желать лучшего: мрачные дома вокруг, узкая неубранная улица и непередаваемые зловонья. Даже редкие прохожие несли серость квартала Лондона, забытого англичанами, в неприглядных одеждах и недовольных яростных взглядах.

Альфредо отлично вписался в картину самобытности. Он был подавлен, но не настолько, как подобает любящему человеку; он словно злился, что жалкий случай отнял у него уйму золотого времени. Он будто бы порывался взять кисть в холенные нежные руки, чтобы начать творить наготу своего воображения на холсте.

Он недолго поразмыслил и ответил:

– Есть здесь один кабак в конце улицы. Там можно расположиться для беседы.

Никому не было нужды говорить дорогой, поскольку все трое терялись в едкой смуте собственного разума. Полагаю, каждому из нас хотелось видеть лица друг друга во время разговора и не прерываться, пока художник не изложит историю во всех отягощенных подробностях.

Наконец, когда мы добрались до такого же злачного места, не сильно отличного от дома Альфредо, с вульгарно оштукатуренными стенами в едко - зеленый цвет и крохотными столиками, художник потребовал виски, которое ему быстро подали, а затем я взволнованно спросила его:

– Как это произошло?

Альфредо разделался с утешительной порцией спиртного и попросил добавки. Фиби не сводила с него увлеченно панических глаз. Альфредо опустил голову и покачал ей из стороны в сторону.

– Сам не понимаю. Я никак не ожидал этого. Всё было как обычно, за исключением вдохновения, которое внезапно покинуло меня. Обычно прогулки на свежем воздухе даруют мне идеи, и в обеденное время я вышел прошвырнуться по улице. Доротея осталась дома. Когда я вернулся – обнаружил её тело, подвешенное к потолку.

В глазах Альфредо проступили слезы. Между бровями возникла грозная морщина. Я поняла, что говорил он не так красноречиво, как рисовала его память.

– Бедняжка…– продолжал художник. – Никак не могу в это поверить! Она была словно тень Мадонны, великолепна и божественно хороша собой!

Ошарашенная событием, сперва я не смела издавать звуки. Вопросы вихрем летали в голове, но я будто лишилась языка и с минуту ждала, когда потрясение отпустит меня. Фиби тоже молчала, сохранив безмолвие уст до самого конца истории. Она прилежно слушала Альфредо и поднимала брови кверху через каждые два слова разъяснений художника; при этом её изящный лоб собирался в мелкую складочку. Понурив голову, Альфредо снова выпил и снова попросил добавки.

– Она виделась с кем-нибудь накануне своей гибели? – наконец спросила я не своим, каким-то тусклым безжизненным голосом, когда юноша принёс очередную порцию.

– Нет, – отвечал Альфредо.

– И перед вашим уходом она не говорила как - то подозрительно? Может, фразу, смутившую вас?

– Нет. Не припомню.

– И её поведение не выходило за рамки привычного? Возможно, она плакала в этот день или ходила сама не своя?

– Нет, мисс Гвидиче. В день смерти она не прощалась, не рыдала, не гневалась. Доротея вела себя смирно, мило и обходительно, как и всегда. Единственное, что смутило меня несколько раньше – она перестала покидать комнату, причём безо всяких оснований и объяснений. Раньше мы совершали прогулки вместе, нам нравилось бродить по просторным выметенным улицам Лондона, смотреть на встречных людей и предугадывать их судьбы. Но две недели до смерти Доротея перестала выходить на улицу. Хлеб приносил я, да и остальные заботы легли на мои плечи, – Альфредо перемолчал, снова опустив голову, а после минутной заминки вновь воззрел на нас вдумчивыми серыми глазами. – Правда задолго до того, по осени кажется, Доротея получила письмо.

– И что в нём было? – я оживилась.

– Мне неизвестно. Помню, после прочтения письма Доротея легла в постель ничком. Стоял день. Я спросил, не захворала ли она, потому что днем она никогда не ложилась отдыхать. Но она лишь помотала головой. Я решил, ей надо побыть одной и не стал допытываться.

– А больше она не получала писем?

– Нет. Она отправила письмо сэру, которого любила, но тот не удостоил её ответом. Это всё, что я знаю. Доротея была скупа на любезные откровенности и мало посвящала меня в семейные и любовные тайны, – он помолчал секунды. – К тому же она много времени проводила в своих тихих отдаленных раздумьях. Понимаете ли, когда я пишу картину или работаю с красками, то есть отдаю себя на волю фантазии – я не люблю отвлекаться, говорить или выступать пассивным слушателем – это безумно опустошает и не даёт энергии закончить начатое. Потому Доротея долгие часы была предоставлена сама себе.