Триумф и прах

– Бесспорно. Но ты утверждала, что мучилась любовью к Джеймсу. Куда же делось то несметное чувство?

Каприс ощутила мои колкие намеки на её вранье.

– Я была слишком молода. Да брось ты, Белла! Что мне мог предложить Джеймс? Взгляни на Летицию! Кто-нибудь знает о ней в Лондоне? Нет. Знают миссис Каприс Кемелли, потому что Уильям дал мне положение и достойную жизнь. Мы устраиваем приём высокоуважаемых лиц, посещаем культурные мероприятия, в конце концов он засыпал меня драгоценностями! А Джеймс – никчемная бездарность. Не отрицаю, я воспылала к нему страстью и страстью необузданной. Быть может, я и сейчас её испытываю и порой с трудом сдерживаю безумный порыв. Но что такое чувства, когда речь идёт о беззаботной жизни во славе и почёте? Джеймс всего лишь пешка короля. А король, надо понимать, это Уильям.

И тут меня осенило.

– В тот день, когда вы уединились с Джеймсом, ты ночевала в комнате Уильяма Кемелли...

– Нет, я была с Джеймсом.

– Вранье! Слухи быстро распространяются, пойми.

Каприс осеклась на мгновение, затем, понимая, что отпираться бессмысленно, приняла оборонительную позицию.

– Да и что с того? Уильям застал меня на веранде своего дома ночью, что мне оставалось делать? Рассказать, как я бесстыдно предавалась любви с его сыном? Я призналась Уильяму в своих чувствах, и тогда он сказал, что без ума от меня, причём давно. Так мы пробыли вместе до рассвета.

Глубокий вздох вырвался из моей груди. Я старалась не поддаваться эмоциям, но Каприс была мне до безобразия неприятна. Теперь её существование казалось ещё более неоправданным и тщедушным. Каждое дитя всемогущей природы знает дело, предназначенное ей жизнью: пчёлы собирают нектар с чудесных цветков, опыляя их; пауки плетут паутину, чтобы поймать себе пищу; птицы вьют гнезда и превосходно поют. У человека нет определенного предназначения. Выбор путей велик. Но некоторые выбирают путь паразитизма, бесхлопотный, лёгкий и самый примитивный способ выжить, что доказывала Каприс. Материальная обеспеченность – собственно всё, что её интересовало.

Я была рада на следующий день вернуться в Лондон, оставляя осадок ужасной боли, бередивший моё сердце, в стенах некогда весёлого дома семьи Гвидиче.

Миновал год. Я значительно прижилась в Лондоне. Его строгость стилей и развлечения привлекли меня, порождая интерес к музыке и литературным кругам высшего общества. Имея достаточно свободного времени вечером, я часто посещала музыкальные концерты и познакомилась с некой Фиби Брукс – закоренелой англичанкой сорокалетнего возраста. Она ненавидела, когда её величали как подобает возрасту и положению: миссис Фиби Брукс, потому всегда оскорбленно фыркала, слыша подобную форму обращения. Люди её круга всегда называли её лишь по имени. Она презирала музыку, но находила полезным появляться в обществе.

– Как мир узнает о тебе, когда сидишь ты дома, – связно говорила она.

Достаточно хорошо зная её автобиографию, меня уже не смущала её привычка постоянно улыбаться, приобретенная с молодости. Она говорила много, порой употребляя слова не буквально, что искажало смысл фразы. Главным в беседе она считала не суть сказанного, а то как оно звучит. Ей казалось люди наделены фантазией, чтобы жить красиво, а под словами «красивая жизнь» подразумевались не только уютная обстановка, шикарная мебель и всякое такое – а как раз - таки манера говорить складным слогом. Потому в полном спокойствии она рифмовала слова в предложении, а когда по какой-то причине не могла подобрать нужного склада, просто перескакивала на другое.

Внешность её была самой типичной для Англии: белокурые волосы, напоминающие закрученный шиньон; вытянутое овальное лицо; хорошенький прямой нос и безмятежные суженные глаза. Ростом была высока, потому часто сутулилась, но как только замечала это за собой – тотчас расправляла плечи. Походка у неё была плывущая, тихая. Она часто морщила нос по всякому поводу, затем это вошло в характерную привычку. Помимо того светлые тонкие брови подлетали вверх через пару произнесенных слов. Казалось, её безудержная мимика была не в ладах с речью, и каждый из компонентов существовал по отдельности. Личность её прямо-таки относилась к неординарной, но весьма обворожительной. Она производила хорошее впечатление, но многие считали её чокнутой женой музыканта Гарри Брукса – низенького шустрого обладателя простого лица, слегка комичного, в основном, благодаря колосистым тяжелым бровям. Глазки у него были маленькие, светло-зеленые; сам взгляд тёплый, весёлый; а нос большой и несуразный. От затылка до морщинистого лба блестела плешивость, а в висках терялась седина. Надо сказать, он смотрелся старше миссис Брукс, хотя разница в возрасте была не значительна. Он играл на скрипке; имя его купалось в сплетнях. Одни говорили, у него талант от Бога, и признавали его владение скрипкой верхом музыкального совершенства. Другие высиживали концерт и больше не появлялись. Детей семейная пара Брукс не нажила, но судя по Фиби она не сильно поддавалась унынию.

Однажды летом на одном из концертов мистера Брукса Фиби пришла взволнованней обычного. На днях она поделилась, что Гарри собирается выступать с новой программой. Я посчитала её настроение результатом волнения, которое Фиби разделяет вместе с супругом. Но как уже говорилось, Фиби была крайне равнодушна к творчеству.

Миссис Брукс села рядом на стул и, глядя перед собой, энергично замахала веером. Зал наполняла духота, и чем больше приходило народа – тем значительней она ощущалась.

– Что - то случилось? – участливо спросила я. – На вас лица нет.

Она покачала головой и распаленным взглядом посмотрела на меня в упор.

– Вы ведь итальянка, не так ли?

Я кивнула.

– И часто у вас на родине случаются... самоубийства? – умалишённо спрашивала Фиби.

– Да наверно как и везде: случается всякое…

– У меня есть замечательный друг из Венеции – восхитительный художник. Его постигла кошмарная беда.

Не пренебрегая привычками, Фиби вскидывала бровями, при этом выпучивая небольшие глаза. Это выглядело комично, противореча амплуа трагика. Выражение её лица стало задумчивым, и я обратилась к ней:

– Что за беда?

– Подруга того замечательного друга наложила на себя руки! Можете себе это представить? Теперь он просит, чтобы я пошла с ним в ужасное место, где ему отдадут тело для захоронения. Но боюсь, я этого не выдержу!

– Так не ходите. Ваше право.

Она облегченно улыбнулась, откинувшись на твёрдую спинку. На её молочном лице расплескалось спокойствие. Наверно, минуту она просидела безмолвно, лишь энергично работая веером. Затем улыбка сбежала с её интеллигентных губ.

– Нет! – она выпрямилась. – Не могу я так поступить с близким человеком! Да-да, я должна оказать ему поддержку. Только прошу, сопроводите меня! Тогда мне будет не так страшно.

Стараясь безобидно отказать, я подбирала нужные слова, но Фиби оказалась убедительной. Весомым аргументом служила наша месячная дружба, а кроме того эмоциональная неустойчивость миссис Брукс.

– Когда понервничаю я, то обморок настигнет в миг меня. Что делать, если рухну я на пол, а рядом лишь мертвецкий пол?

Фиби взяла себя в узду, на что указывала несуразная рифма, придуманная ею лишь в состоянии уравновешенности. Мне пришлось сдаться.

За время, пока продолжался концерт, воображение рисовало трагичный сюжет. Самоубийство – отчаянный удел сумасшедших и слабых. Я рассуждала мысленно, что толкает людей в омут вечности? Один мудрец говорил: «Ничто не даётся человеку небом сверх его силы.». Достаточно принять это, как неопровержимую истину, и тогда откроется дополнительная кладезь сил. Довольно удивительно, но на протяжении многих столетий прослеживалась закономерность трагичных судеб преимущественно творческих людей. Мощь, которой те наделены с рождения, не получалось держать взаперти. Она разрушает их, расщепляет на отдельные пласты единство души и тела. Потребность выплеснуть ту мощь в сотворение шедевров отбирает у них элементарную энергию для человеческого бытия, которое ведёт каждый из нас. Они слабы и мечутся дикими птицами в клетке. Ужасно, что многим пришлось пройти голод, отчуждение, и всё для того, чтобы их дары – необычайные творения искусства пришлись по нутру разборчивой публике. Так к примеру, Висент Ван Гог – один из мучеников той творческой силы, не смог выдержать внутренней борьбы. Он подарил миру тысячи шедевров и достиг славы только, свершив самоубийство в возрасте 37 лет. Печально, когда дорога к венцу всенародного апогея лежит сквозь колючий терновник жертвенности. Впрочем, достижение любой цели требует жертвы. Остаётся только понять: сумеет ли человек её преподнести.