Триумф и прах

– Уныние. Драму. Печаль, – подумав, ответила я. – С моей стороны было бы глупо выставлять себя мудрым ценителем.

– Согласен. Вы ещё не дозрели до творчества. Я тоже не сильно им увлечён.

Взор Джеймса стал отчужденным.

– Тогда зачем вы купили её и вдобавок повесили в спальне?

– Не знаю. Возникло желание. Оно напоминает мне, что мир в своей неизмеримой власти бессилен в отношении примитивного. Имея глаза – не видим, что с нами происходит; обладая слухом – слышим только то, что лживо и льстит высоте собственного «я» внутри. А между тем, время умирает, и умираем мы, так и не став сильнее смерти.

Я выдержала паузу, прокручивая его речь.

– А застрелить Гектора у вас тоже возникло желание?

Джеймс отвечал без заминок.

– Да.

– Вас не мучает совесть?

– Ничуть.

– Вы же были привязаны к лошади. Зачем понадобилось её убивать?

– Бестактность вам не к лицу, – не без иронии он бросил на меня скорый взгляд.

– Отбросим предисловия.

Я смотрела испытующим взором. Он поймал его и на миг отвёл глаза в сторону, а спустя минуту снова устремил на меня.

– Ладно. Представьте, вы затерялись в пустыне. Солнце медленно сжигает обезвоженное тело, и вас мучает дикая жажда. Но вдруг поблизости вы видите оазис, а там – небольшое озеро чистой, прохладной воды. Вы делаете шаг, дабы испить её, и тяните руки к озеру. Но вы не учли, что под ногами зыбучий песок. Он поглощает тело по самое горло, и вам не суждено выбраться без чьей-либо помощи. Но в пустыне только вы и змея, ползущая из тени раскаленных камней оазиса. Что предпочтите: укус ядовитой змеи, который мгновенно отнимет у вас жизнь, или возжелаете медленно умирать от жажды, зная, как близок райский уголок пустыни – единственная чаша Грааля для вас в те мучительные минуты?

Я промолчала, ибо его ответ не требовал пояснений. Гектор обожал две вещи: свободу и хозяина. Отдав распоряжение запереть коня навсегда, Уильям Кемелли обрек бы его на долгие, долгие страдания, лишая сразу двух идолов для поклонения. Возможно, Гектор снова предпринял бы попытку вырваться на волю, но тогда Уильям чинил бы расправу сам. И Джеймс понимал это. Убитая лошадь валялась посреди двора, а не в конюшне, только потому что перед смертью Джеймс вновь даровал Гектору свободу. После расправы он оставил коня на произвол судьбы, и казалось, на то была причина, в которой ему неловко сознаться: мало-мальски он сожалел о содеянном и не мог смотреть на безжизненное тело любимого коня. Нельзя отрицать, что я увлеклась поиском в нём милосердия. Возможно, он спустил курок ружья, не дрогнув ни одним мускулом, а сострадание, которым невольно наделила его – лишь плод моих фантазий, где не отсутствуют участливость и доброта. Но я не стала больше раздувать этот разговор и придавать внимание деталям. Мне захотелось молча смотреть на полотно рядом с Джеймсом.

Тетя Адалия скончалась спустя неделю. Похороны (впервые пришлось столкнуться) нагнетали невероятную скорбь. Сильно потрясенная, я старалась скорее обходить некогда тетину комнату. Мне чудилось, она как и раньше лежит невероятно бледная, с тихим горем в открытых глазах, дыша часто и бесшумно в постели под белой простыней.

Никогда не забуду, как однажды она проникновенно взглянула на меня, и я подсела ближе. Страдальческие глаза её набирались слез. Она шевелила губами, как младенец. Лепет был тихим и неразборчивым. Я напрягла слух, и в череде несвязных звуков послышалось имя – Доротея.

– Тётушка, вы хотите знать, видела ли я Доротею?

Она с трудом прикрыла глаза и тут же распахнула. Это был знак согласия, и я растерялась. Волноваться ей было нельзя, а не известно какой ответ расстроил бы её меньше. В душе её брезжила надежда на примирение Антонио с женой. Но мне было нечем её порадовать. К тому же я сочла правильным не лезть в жизнь распавшейся четы, а уж тем более не допытываться о том у Джеймса Кемелли. Ранее я позволяла себе прямолинейность при условии, что Джеймс был человеком свободного полёта. Но теперь, когда у него появилась семья, их связи меня не касались.

Я соврала, что ничего не знаю о Доротее. В продолжении вечера тётя безучастно уставилась в потолок и глядела, изредка моргая. После того не вызывало сомнений, что тётино здоровье подкосил непредвиденный распад семьи сына. Но заботилась она, очевидно, не о том, как переживали развод Антонио и Доротея – она не могла снести такого позора.

Тётя Адалия не питала любви к Доротее, и тому подтверждение дни, при которых я лично присутствовала за обедами семьи Гвидиче. Внуки приносили ей радость, но факт их рождения она принимала как событие, в котором Доротея играла не первую, а посредственную роль, точно наемная сила, выполнившая предназначенный ей труд. Доротея, полагаю, почитала тётю, никогда не выказывала неуважения. Однако, явной теплоты к свекрови она тоже не испытывала.

Чтобы проститься с Адалией Гвидиче, собрались все соседи, в том числе семья Медичи и семья Кемелли. Джеймс выгадал случай, когда осталась одна, и подошёл ко мне.

– Соболезную, – сказал он. – А ведь она могла бы прожить намного дольше. Людские предрассудки губят.

В тот день, как никогда раньше, я не искала общества Кемелли. Я была потрясена горем, а его бесцеремонная речь разозлила меня.

– На похоронах почитают память усопшей. Найдите в себе хоть каплю достоинства, чтобы не порочить её сегодня.

Он ничего не ответил, лишь породил на лице ледяную улыбку, затем одел шляпу и проследовал к выходу. Следом за ним, принося соболезнования и сердечные извинения, ушла Летиция.

Марио (средний сын) с супругой и Джулиано (младший сын) с супругой прибыли только на отпевание в церковь. Меня поразило, как стойко они держались.

– Мы должны верить, что там ей намного лучше, – говорил Марио. – Смерть лишь начало.

Всё-таки проживание в чужой стране сделало меня чересчур ранимой. И итальянская горячность во время беседы или достойная сплоченность в минуты беды были мне неприсуще. Впрочем, дядя Джузеппе тоже был подавлен больше остальных родственников и скорее всего по той же причине, что и я.

После погребения тела я медленно волочилась позади остальных с дядей Джузеппе. Вскоре с ним разговорился дон Ромео Брайтон – наш сосед по плантации, и я прошла немного вперёд, чтоб дать им поговорить наедине. Мысли поглотили меня. Я старалась отыскать в себе некий источник встряхнуться, и в ту самую минуту меня окликнула Каприс. Она была одета с изяществом, и украшений на ней было больше, чем на том ужине.

– Жаль тётю Адалию, – молвила она.

Я холодно взглянула на неё. Каприс держалась заносчиво, без какой либо чувственности. Меня оскорблял её нагловатый голос, и я ранимо восприняла её фальшивое участие. Но мне достало сил не упасть до грубости.

– Да, жаль... – сухо отвечала я.

– Меня мучает совесть. Твоя нога вызвала много внимания в тот вечер. Прости, у меня получилось унизить тебя хуже некуда, но я не хотела.

Набираясь терпения, я молча переставляла ноги.

– Я переживаю за тебя. Честно, не хочу показаться навязчивой. Но года идут… Сложно обрести достойную партию среди мусора, которым полнится мир.

– Предлагаешь продать себя, как это сделала ты? – съязвила я.

Каприс посмотрела глазами ни в чем неповинной жертвы. Со стороны меня могли бы обвинить в чрезмерной резкости и несправедливости в отношении её мнимого добросердечия.

– Можешь называть это как хочешь, но Уильям – уважаемый джентльмен. Он вращается в почетных кругах Лондона. И любая на моем месте обрадовалась бы такому супругу.