Триумф и прах

– Я думала, если буду всегда рядом, стану ему опорой, плащом от любых неудач – любовь озарит его сердце, – Летиция опустила до боли грустные глаза. – Но он равнодушен ко мне... И ко всему, что связано со мной. Когда родилась Джулия, он даже не взглянул на неё.

Продолжая идти рядом со мной, она замолчала, и я воззрела на неё. Страдание пролилось слезами по щекам, но она быстро утерла их, наталкивая на мысль, что духовные мучения предоставляют нам две дороги. Идя по одной из них, мы обретаем силу и стойкость противостоять ненастьям. По другой – мы идём прямо и смело до тех пор, пока воздух, напитанный тяжестью испытания, немыслимо ни сдавит плечи и спину. Чтобы продолжить путь, придется пригнуться. Но идти будет труднее, и под гнетом изнеможения мы падаем на колени и ползем, ползем, пока эти самые муки испытания в конец не раздавят нас…

Летиция неожиданно остановилась и, схватив мою руку, крепко стиснула её своими.

– Белла, как же мне поступить теперь? Как убедить Джеймса избавиться от картины? Я не вынесу больше этого!

– Не стоит так убиваться, – я участливо положила свою ладонь ей на руки. – Очередное увлечение быстро наскучит ему, и наверняка, от полотна он избавится, как от чёрного коня. Особенно после строгого приказа отца.

Летиция освободила руки и пошла вперёд, а я за ней.

– Джеймс не послушается его, – покачала головой она.

– Но однажды он уже выполнил его волю и избавился от Гектора.

Летиция удивлённо поглядела мне в глаза.

– О нет! Сэр не просил его убивать. Он отдал приказ никогда не выпускать его из конюшни, потому что от него одни неприятности.

Я была более чем растеряна и в продолжении ночи, сидя у кровати тёти, старалась угадать мотивы для расправы с Гектором. Что заставило Джеймса так поступить с живым существом, быть может, единственным, к которому проникся любовью?

Джеймс был мизантроп, и точно рыба, помещенная в один пруд с окружающим светом, относился к людям, как к элементам привычного биоценоза. Его не интересовали ценности, быт и чувства этих людей. Слоняясь то влево, то вправо усилием собственных мыслей, он плавал в грязной воде осознания, что он чуждый всему миру. Мне казалось, утро привнесет ясности, и я с нетерпением ждала рассвета.

Утром Тереза сообщила, что Летиция ожидает меня в доме Кемелли. Наспех совершив утренний туалет, я спустилась во двор. Стояла благоприятная погода – ноябрь оказался приветливее обычного.

Летиция расхаживала по веранде Кемелли с ладонью, возложенной на грудь, и выглядывала меня.

– Чудесный день! Мне прямо не хочется подниматься в спальню, – она поцеловала меня в обе щеки, когда я подошла к ней.

Внешне она излучала здравие и нежность, не было синевы под глазами и опечаленного лица.

– Вижу, ты выспалась сегодня! – подметила я.

– Именно. Ей-богу, лучше бы прошлась по долине, чем снова узрела картину. Но ведь только ты поможешь разобраться, что творится с Джеймсом и чего стоит от него ждать.

Улыбаясь, я похлопала её по плечу.

– Мне кажется, ты зря бьешь тревогу.

Мы прошли в дом и поднялись в спальню. Помимо хозяйственной жилы Летиция обрела вкус. Она обставила спальню в итальянском стиле, здесь не было ничего лишнего и кричащего об античности. Модерн проник в каждый из предметов интерьера. Добротные шкафы, мягкие массивные кресла и сама просторная кровать не противоречили стилю друг друга. По углам расставлены глиняные вазы с узорами винограда, а напротив кровати, по центру на стене висела репродукция, к рассмотрению которой я приступила.

На большом полотне шесть слепых мужчин – у иных глаза мутные, у других и вовсе отсутствовали – чередой брели по склону невзрачного холма. В одной руке каждый держал посох, а другой рукой опирался на плечо товарища, идущего впереди. Самый первый слепец вероятно оступился и был изображён беспомощно лежащим в яме с поднятыми вверх руками и ногами, а второй – падал, теряя равновесие из-за предыдущего. Фон мрачный. Краски выбраны в землистых, грязно - зелёных тонах. Сюжет картины исключительный, и при взгляде на неё ясно видишь взаимосвязь наших возможностей от заложенных способностей. Мы находимся во власти эволюции, умений, постигнутых с годами, и, вернув нас к предыдущему этапу развития, мы снова превратимся в беспомощных существ, населяющих землю миллионы лет назад.

Уже значительно позже, ознакомившись с множественной литературой, я сознала допущенную ошибку в представлении сюжета. В картине заложен скорее политический смысл – обращение к людям и власти – нежели говорится о многообразии людских возможностей. Однако, Джеймс навряд ли заинтересовался истинным сюжетом – он видел в ней что-то другое.

В искусстве я смыслила не больше чем в музыке, потому старалась рассмотреть её как можно тщательнее, включая заурядную фантазию. И тут я не могла не согласиться с Летицией: для подобной картины спальня – не самое подходящее место.

Летиция нетерпеливо стояла позади меня, сцепив руки.

– Ну что? Тебе что-нибудь говорит эта злосчастная картина?

Я помолчала ещё минуту. Загадка была непростой. Возможно, Джеймсу нравилось лицезреть убогих. Ведь как бы он ни был жесток в силу своеобразности характера – он не был лишён сострадания. Не впервой я замечала в нём долю души – ничтожно малую, захудалую, умерщвленную неизвестными факторами – но всё же души. Разумеется, скажи я ему о том – Джеймс примется отрицать и приведет кучу всевозможных противоречий. Он будто стыдился, что в нём живёт малая пылинка человечности.

Я пожала плечами.

– Должно быть, картина ему приглянулась.

– И это всё? Мои родители, и не только они, всегда замечали в тебе незаурядный ум, – Летиция оживлённо махала руками. Жесты её вновь служили напоминанием итальянского происхождения миссис Кемелли. – Не обижайся, дорогая, но, чтобы додуматься до твоей версии, не надо иметь большого ума!

Виноватая улыбка скользнула на моих губах. Летиция была в замешательстве. Когда я снова повернулась к полотну, позади послышались лёгкие неторопливые шаги, а затем бодрый голос Джеймса Кемелли.

– Питер Брейгель Старший. Эпоха Возрождения. Примерно 1568 год.

Я обернулась. Джеймс поравнялся с нами. Летиция пропиталась небывалой нежной улыбкой, а робкий взгляд твердил о несметных богатствах любви к нему. Она была ему женой чуть больше пяти лет, а смущалась так, будто он как прежде являлся гостем Медичи – возлюбленным богом её внутреннего мира.

– Мы не знали, что ты вернулся, – трепетно сказала она. – Ты, наверно, голоден? Я накрою на стол.

Летиция вспорхнула из комнаты, точно за спиной у неё расправились огромные крылья, несущие её силой обожания. Меня поразило, что Джеймс остался нетронутым её дивным поведением. На уголках широкого рта застыла полуусмешка, ставящая наблюдателя в нелепое положение. Он значительно прищурил глаза, впиваясь взором в полотно. Летиция была точной, упомянув, что Джеймс, взирая на картину, не пребывал в состоянии патетичного восторга. Взгляд его не имел ничего общего с жадным взором музейного посетителя и взором дотошного покупателя картин. Он больше напоминал взгляд человека, жаждущего восстановить кусочки прошлого по снимкам в семейном альбоме. Да, Джеймс глядел на репродукцию, как на снимок, запечатлевший часть его жизни, в большей степени беспечной и пустой. И то, что импульсами отражали в сознание его глаза – навивало на него тоску.

Джеймс вытянул губы вперёд, а через мгновение с жаром спросил:

– Что вы испытываете, смотря на полотно?

Я снова посмотрела на репродукцию.