Триумф и прах

Но тут Каприс изучающе остановилась на мне и спросила:

– Белла, насколько помню, ты почти ровесница нам. Как видишь, мы замужем. А ты так до сих пор и не определена?

– Нет, – не без труда ответила я, ощущая, как кровь прилила к голове.

Она ехидно фыркнула.

– Мы живём в достаточно благое время, и в Лондоне насчитывается не меньше десяти замечательных врачей, которые, уверена, справятся с твоей проблемой. Мы с Уильямом часто принимаем их у себя. Могу замолвить за тебя словечко.

Похлопав по руке жену, Уильям одарил Каприс тёплым взглядом, давая понять, насколько польстили ему добрые намерения супруги. В ответ она поглядела на него с благородной возвышенностью, будто бы совершила нечто такое, что без дополнительных заслуг открыло бы перед ней врата рая; а после того вновь впилась глазами в меня и добавила:

– Всё-таки не пристало молодой девушке ходить с такой ногой.

– Благодарю, – выдавила я. – Предпочитаю оставаться…

– Уродом? – перебила Каприс.

Удручающая тишина разлилась по комнате, заставляя испытать чувство неловкости прежде всего меня и, должно быть, Летицию, которая уронила взгляд на скатерть, слегка прикусив губу. Уильям Кемелли посерьезнел, но ничего не сказал. Внушением неосознанного порыва мой взгляд обратился к Джеймсу.

Сперва он, как и все, отреченно смотрел вниз, затем его лицо стало дьявольски высокомерным. Яростный прищуренный взор метнулся к Каприс, и тоном до унижения пренебрежительным он сказал.

– Опираясь на библейский сюжет, первыми в блудницу хотели бросить камнем блудницы.

– Что ты себе позволяешь? – вскричала Каприс.

Она отравляла воздух своей ненавистью, и, если бы демоны, так красочно описанные в откровении Священного Писания, были видимы глазу, пожалуй, Каприс была одной из тех, кто сжигает неверных пламенем горячего дыхания, ибо злость полыхала в ней хуже всякого пожара.

– Простите, матушка! – иронизировал Джеймс. – В расплату за свою дерзость я приму любое ваше наказание.

Джеймс оживил на губах притворную наглую улыбку. Мне почему-то вспомнилось, как Каприс выставила Джеймса садистом при помощи рассказа о совместной ночи их любовной интрижки. Думается, он тоже в тот самый миг вспомнил об этом. Брак Каприс и Уильяма выглядел верхом абсурда, когда в памяти всплывала её плотская связь с Джеймсом, о которой старший Кемелли скорее всего не был осведомлён.

Уильям побелел, как мел, поднимая глаза на сына: они были полны презренного негодования.

– Пошёл вон, – процедил он.

Полностью подчиняясь, Джеймс встал и сделал деликатный поклон головой.

– Синьоры.

И тотчас покинул залу.

Стараясь вразумить себя и привести к спокойствию чувств, я испытала благодарный восторг перед широким жестом его заступничества, которое пошатнуло во мне ту ледяную холодность впечатления о Джеймсе, испорченное многими его немыслимыми выходками.

– Характер ветра зависит от его направления, – всегда говорил Джеймс о людских мнениях. И эти слова остались нерушимой истиной.

Уильям был озадачен случаем. Напряженность, овладевшая чертами побелевшего лица, которую он с многолетним прилежанием светского человека силился замаскировать под едва различимой улыбкой, становилась куда более явной. Не забывая правил хорошего тона, он преподнес мне извинения за сына и ни слова не упомянул о дерзости Каприс. Снести подобное воспитанный человек мог лишь в тех малых случаях, когда его любовь сильнее правил поведения в обществе. Уильям Кемелли настолько увлекся молодой женой, что многие оплошности оставлял безнаказанными. Тем не менее он попрощался со мной также благородно, как и встретил, а Летиция, покрасневшая до корней волос, вызвалась меня проводить.

Время стояло позднее. Сумерки снизошли на жухлые плантации, а на холмах прогуливался лёгкий ветер. Летиция шла медленно, дабы не утруждать мою ногу.

– Не знаю, что нашло на Джеймса… – встревоженно молвила она. – Раньше он никогда не перечил отцу и не позволял себе дерзости в его присутствии. Я потрясена!

– Какие у них отношения?

– Натянутые. Джеймс не делится со мной этим. Но я вижу, с каким трудом ему даются обеды за одним столом с отцом. Сэр (Уильям Кемелли) считает Каприс отрадой, а Джеймс похоже не выносит её.

Я задумчиво кивнула, взглянув на Летицию. Она погрустнела и несколько мгновений собиралась с мыслями.

– Мне некому выговориться, Белла, а ты всегда умела выслушать и сохранить любую тайну.

Она благодарно улыбнулась мне. Я посчитала глупым спрашивать о Каприс, зная, что любое признание Летиции сама Каприс обратит в страшное оружие против сестры. Летиция продолжила.

– В последнее время с Джеймсом творится что-то неладное.

– Что ты имеешь ввиду?

– Он часто отлучается из дома, при этом не допускает мысль, что я поеду с ним. Совсем недавно он вернулся из Европы и, посетив в Берлине благотворительный аукцион, приобрёл одну картину. Ужасную картину…

Перебирая руками, Летиция смотрела вперёд и слегка дрожала. Я усмехнулась.

– Что в этом такого странного? Адвокату надоела будничность, и он разгорелся искусством. В его возрасте подобное случается на каждом шагу, если не ошибаюсь, этот период зовётся кризисом среднего возраста, его просто нужно пережить.

Летиция не скрывала чувств. Ее захлестнуло волнение, и тот эпизод в насыщенных красках изображало её чистое нежное лицо.

– Нет, дело не в искусстве. Дело в нем. Я чувствую! Он будто протестует… только против чего или кого – никак не пойму. Сперва он повесил её в кабинете. Сэр сильно гневался и приказал немедленно убрать её из дома. Но Джеймсу будто нравится доводить отца. Он не избавился от неё, а перевесил в спальню. Но ужасает меня другое: десятки минут к ряду он может проводить возле неё и молча смотреть. Он не восхищается ей, поверь, я знаю, как выглядит восхищение на лице воздыхателя! Его разум точно отсутствует в те моменты, и у меня сердце заходится в груди, когда вижу его таким. Он ежедневно ходит в одиночестве на холмы и размышляет о чем-то. Завтра, пока его не будет, я покажу тебе картину, – Летиция перевела дыхание. – Его увлечения заботят меня. Сначала чёрный, как смерть, конь, затем чудовищная картина. Ах, Белла! Я по-прежнему умираю от любви! А он убийственно холоден.

Догадавшись, что ей необходимо излить душу, я не препятствовала и слушала молча, размышляя о философском.

Мужчины наивны полагать, что женщины склонны к изрядной подозрительности. Отчасти так оно и есть. Но лишь отчасти, поскольку гурии земных чертогов способны унюхать любую беду или сокровенные чувства. Эмоциональные потоки они улавливают на расстоянии, обнаруживая их во взглядах, жестах, мимике и даже воздухе, напитанном особой аурой. По сему скажу вам, что не было ни одной женщины, которая докучала мужчине притязаниями напрасно. Тот нюх скорее всего неприятное последствие сотворения. Природа создала женщину хрупким и невероятно чувственным существом лишь потому, что оно соткано из нитей нежности и узоров любви. Их пища – ласка, которую повсюду ищут, порой обрекая себя на страдания. Мужчины другие. Они сделаны из прочной материи грубости, отваги и жажды лидерства. Потому и насыщение их духа приходит от чувств, сыгравших роль в зарождении. Летиция требовала слишком много от человека, не знавшего тепла и высоких эмоций. Он находил умиротворение в вещах второстепенных, и это заставляло лишь сильнее бунтовать её сердце. Нестерпимо смотреть на болящего, а Летиция была больна Джеймсом.

– Но ведь ты полюбила его таким: холодным бездушным циником, – сказала я, когда Летиция умолкла. – Так чего ты ждёшь от него тогда?