Триумф и прах

Нельзя познать меру добропорядочности Летиции, учитывая хотя бы, как благородно она уступила Каприс своё первенство в любви. Пожалуй, за бескорыстную добродетель ей воздалось сторицей, и Джеймс достался ей.

Являясь посторонним наблюдателем чужих судеб, ненароком задумываешься, как сложно быть осведомленной во всём, а ещё сложнее сдерживать в себе тайны, не имея права на их разглашение. Прошло много лет, но я так и не сумела принять историю с Гектором, считая её важной частью одной книги, в которой вырвали страницу, и теперь многие её главы без той страницы потеряли смысл. Я задавалась вопросами, чем конь помешал Уильяму Кемелли? И почему Джеймс неукоснительно послушал отца, имея в характере черту преобладающего своеволия? Джеймс был привязан к Гектору, но та привязанность никак не сочеталась со звериным поступком, совершенным им. Беспорядок в разуме отягощали мысли о Доротее, маленькой убогой комнатке и той жизни, которую она предпочла роскоши. Самое ужасное, что Доротея лишена возможности видеться с детьми, и от этого становилось тяжело на душе. Трагедии случаются часто, но в большинстве своём за грехи родителей расплачиваются дети.

С таким густым туманом мрачных мыслей я постучала в дверь, и меня встретила лучезарная Летиция.

– Дорогая, я так рада, что ты пришла! – воскликнула она, хватая меня за руки.

Лондон вершил над Летицией перемены, которые скрылись от моих глаз во время нашей сегодняшней встречи ввиду рассеянности. Говорила она с неким чужеродным акцентом. Так зачастую случается, когда иностранец усиленно пытается перенять чужой язык и все формы разговорной речи.

Пока мы обнялись, по лестнице, держась под руку, спустились Уильям Кемелли и Каприс. С тех пор, как я не сталкивалась с этими двумя, они преобразовались. Уильям увядал, как солнце во время летнего заката: неглубокие, но многочисленные морщины на желтушном лице не таили преклонного возраста; гладкий заострённый подбородок и такой же колкий взгляд придавали его виду суровой важности. Черный фрак и белый жилет лишь подчеркивали ослепительную седину волос. Видно, что туалет был выбран по всем правилам светских требований и служил выходным костюмом. В свободной его руке находилась трость. Он держался, как и подобало статусу высокопоставленного адвоката: статно и манерно.

Но Каприс переплюнула его. Видно, что положение её упрочилось, причём весьма значительно. И если Летиция вела себя, как радушная хозяйка дома, то Каприс преподносила себя высокопочтенной особой правительственного ранга. Намалёванная, ничуть не уступая актрисе дешевого театра (пудра и румяна только что не сыпались с неё!), она добавила десяток непрожитых лет к своей молодости. Юбка на ней была пышная, с кружевными каймами и красными бантами, блуза - светлая. Несуразно большую голову тяжелых темных локонов прикрывала шляпка с широкими полями, а сверху знатно выделялся чёрный плюмаж. Высоко поднятый подбородок обнажал подтянутую шею с рубиновым ожерельем. Руки в изящных рубиновых браслетах смотрелись грузно, а на каждом пальце блистали кольца. Она смотрела свысока, назидательно. Высокомерие ярко выражалось в её жестах, интонациях.

– Синьорина Изабелла Гвидиче, почту за великую честь разделить с вами ужин! – тем же приятным голосом, что и раньше обратился ко мне Уильям Кемелли.

Я поблагодарила его за приглашение. Они подошли ко мне, и мистер Кемелли поцеловал мою руку, а Каприс удостоила унизительной улыбкой.

– Разрешите представить мою жену: это синьора Каприс Кемелли.

– Да, мы знакомы, – ответила я.

Уильям взглянул на меня смеющимися глазами и ухмыльнулся.

– Путешествуя туда-сюда, я начинаю теряться в элементарных правилах обращения. Ведь здесь, в Италии повсюду синьоры, а у нас – миссис.

Присутствующие сдержанно засмеялись.

– Нет повода для переживаний, мистер Кемелли. Я пожила в Лондоне и тоже пришлось переучиваться. Поэтому мне привычна любая форма обращения.

Уильям растянул благодатную улыбку, а Каприс продолжала кичиться.

– В таком случае, пока мы в Италии буду называть вас согласно итальянским традициям. Прошу вас, синьорина, пройдемте.

– Благодарю.

Любезность в той же мере сохранилась в старом поношенном теле старшего Кемелли. Мы заняли стулья со спинками из золотистого бархата за длинным прямоугольным столом. Рядом с Летицией стояло ещё одно блюдо, вероятно, приготовленное для Джеймса, который ещё не спустился. Заметно нервничая, Уильям покашлял, чтобы разбавить сгустившуюся тишину.

– Давайте приступим к ужину, – потирая нос, сказал Уильям.

Тут в комнате появился Джеймс. Благоухая ослепительной улыбкой, он остался тем же несостоявшимся библиотекарем в опрятной одежде: темном жилете, светлой рубашке, мешкообразных брюках, и с прилежной внешностью: волосы приглажены, а лицо выбрито. Он отпустил шевелюру больше обычного, и так больше напоминал заядлого отца двоих детей.

– Неужели я снова пришёл последним? – усмехнулся он, следуя на место возле жены.

Летиция озарилась счастливой улыбкой, застенчиво хлопая глазами. Но не все так радовались Джеймсу. Его шутливый тон породил отцовское неодобрение, подпитанное злостью, что Джеймс опоздал намеренно, дабы поставить отца в неуклюжее положение. Уильям бросил на сына грозный уничтожающий взгляд, а Каприс провожала его небрежно, с издевкой и презрением.

Самого Джеймса не волновали реакции на его эффектное появление. Он с улыбкой принялся за еду, не дожидаясь остальных. Забавно было наблюдать, как багровеет лицо Уильяма и сжимаются его бледные губы. Но поскольку люди интеллигентные старались сохранять достоинство в любом случае, вместо скандала Уильям лишь на силу вздохнул.

Мы тоже приступили к трапезе. Джеймс оглядел людей, сидящих за столом. Немного щурясь, он всматривался в лица, скользя от одного к другому, и дольше всего задержался на мне. Я пыталась разгадать, в чём состояла причина его осмотрительности. Светло-голубые глаза Джеймса были ясны и безмятежны, но порхало в них что-то ещё: то ли растерянность, то ли внутреннее смятение. Ещё глядя на меня, его бескровное лицо вдруг осветилось. Он слегка опустил голову и прикрыл глаза. Я поняла, что незначительным с виду, молчаливым поклоном он отдал мне должные почести.

– Синьорина, как поживает ваша тётя Адалия? – спросил меня Уильям. – Наслышан, она тяжело больна. Я бы хотел нанести ей визит и справиться о её здоровье.

– Она всегда рада вам, – осторожно ответила я. – Но сейчас, к глубочайшему сожалению, она не сумеет принять вас и вести беседу.

Уильям нахмурился, тщательно пережевывая еду.

– Вы правы. Наверно это, доставит ей неудобства, – он сделал паузу. – В таком случае засвидетельствуйте моё сопереживание синьоре Адалии, а также передайте пламенные пожелания о скорейшем выздоровлении.

Я поблагодарила его, а Уильям в ответ деловито улыбнулся губами. Сдержанная, но важная улыбка, не обнажающая зубы, которая умела расположить собеседника, из круга моих знакомых была свойственна лишь ему.

Тема сменилась. Летиция заговорила о погоде, Уильям охотно её подхватил, распространяясь, что дожди в этом году выпали не по сезону. Затем обсуждали приезд известного винодела Антуана Жулия в дом Кемелли, который поделился сокровенным рецептом красного вина. Каприс ни разу не обмолвилась. И Джеймс молчал на протяжении всего обеда. Изредка мы переглядывались. По его взгляду читалось отречение: общество женщин, а уж тем более – отца не увлекали его. Порой я ловила пустой взгляд Джеймса на бокале вина. Он смотрел опустошенными глазами, и мне было любопытно, какие облака на сей раз проплывают по небу его мятежного сознания. Глаза истончали мнимое добродушие, но еле заметная насмешка то и дело соскальзывала с губ. Пока я размышляла, с трапезой было покончено. На мгновение речи и женский завораживающий смех утихли – беседа изжила себя.