Триумф и прах

Джеймс постоянно ходил по лезвию ножа, не имея друзей, но имея врагов, в числе которых был Антонио. Горячая кровь итальянского землевладельца не даст всё спустить с рук, потому с Антонио я твёрдо решила не вдаваться в подробности нашего разговора с Доротеей и долго обдумывала, как сообщить ему безрадостную весть. В итоге, перед отъездом в Исландию сперва я прочла ему небольшую проповедь о том, что семья дарована нам с неба, и милость божья заключается в милосердии. Он сразу понял, что Доротея дала отказ.

Сначала Антонио ходил из угла в угол гостиной дома на Кенсигтон - сквер, куда его пригласила; потом, сыпля проклятьями на соперника, хватался за голову и снова грозился, отыскав его, вершить расправу.

– Как отнеслись к её уходу дома? – спросила я, беспокоясь о состоянии тёти.

Антонио помотал головой.

– Там настоящий переполох. Мама от горя едва не потеряла голову. Она неважно себя чувствует и больше не выходит на улицу. Тереза держится в стороне и плачет вечерами. Джулиано и Марио (братьям Антонио) мы эту весть не сообщали, а вот детям сказали правду.

Прежде, чем устраивать опрос, я предпочла его выслушать. Разочарованный Антонио сел на стул, обитый красным бархатом, и на его усталом лице появились следы злоупотребления вин и тень недосыпа. С виду он выглядел так, словно семейная драма случилась только что, и он никак не мог оправиться. Опустив глаза, он говорил загробным голосом.

– Что же будет, когда братья приедут семьями на вендемию в следующем году, а со мной не будет Доротеи? Что я им скажу? Мне не удастся долго скрывать разлад! В Италии развод – непозволительная вольность, и я очень надеялся всё уладить без шума. Верил, что ты сумеешь повлиять на неё!

Антонио умолк, и несколько мгновений мы вместе слушали тишину.

– Вы сказали детям, что мать оставила их? – уточнила я.

– Да.

– Но зачем? – изумилась я. – Ты ведь собирался её вернуть, а таким образом лишь поставил палки в колеса!

– Я был в гневе, Белла! И не давал отчёта своим действиям! Мне хотелось, чтоб Доротея страдала, как страдал я. А потом на меня накатила такая мучительная боль, что я тут же раскаялся, но изменить ничего нельзя.

– И как восприняли это дети?

– Мирно. Как-то чересчур холодно. Будто она каждый день уходит. Я ненавижу этого мерзавца! Антонио Гвидиче таких вещей не прощает, и я обязательно расквитаюсь с ним!

Я снова приняла роль внимательного слушателя. Бурным потоком из уст Антонио полилась нещадная брань. Опала длилась не меньше получаса. Но после долгих злословий его точно подменили.

– Так она неумолима в своём решении?

– Увы, да.

Подбочившись, Антонио посмотрел на меня до боли равнодушными глазами. Казалось, в ту минуту лихо, поселившееся в тревожном сердце после такого удара, покинуло больное тело.

– Я любил её и всегда относился уважительно. Но она не оценила моей любви. Отныне я никогда не прощу её, как бы она о том не сожалела, и детей ей больше не видать. Никогда! Слышишь? Никогда она не увидит Лукрецию и Орландо!

Эти слова произвели на меня сильнейшее впечатление, и я подумала, что здесь Джеймс тоже сумел правильно расставить точки: дети лишь проверенный способ управлять другими людьми.

В Исландии моя жизнь потекла тихим ручьём стабильности. Дядя Джузеппе был очень рад моему приезду. Хоть и наступило время холодов и нещадного ветра, днем мы вдвоём совершали прогулки по Рейкьявику и, нагуляв аппетит, возвращались домой на трапезу. После обеда дядя находил полезным устроиться на оттоманке и подремать часок - другой, а когда просыпался – вновь накрывали на стол. Долгие хмурые вечера я проводила за чтением литературы, затем писала несколько часов, а ближе к ночи, довольно утомленная, сидела у камина.

Как-то раз, когда дядюшка Джузеппе уже отправился спать, на глаза мне попалась газета, купленная в Лондоне. На первой полосе красовался снимок пожилого мужчины и молодой особы, и я немедля бросилась читать статью, признав в лицах изображенных Уильяма Кемелли и Каприс Медичи. Речь шла о свадьбе, которую они сыграли в прошлом месяце, и теперь Каприс являлась законной супругой Уильяма Кемелли. Растерянное изумление сподвигло меня слоняться по комнате в раздумьях.

Каприс не смогла заполучить Джеймса и по всей видимости переключилась на его отца, или Адриано Медичи счел благоразумным больше не затягивать с её обручением и стечением неведомых мне обстоятельств выбрал для роли супруга далеко немолодого Уильяма Кемелли. При всем при этом страшно представить, в каком смятении в то время находилась Агостина Медичи, ненавидящая семейство Кемелли. Эта новость волновала меня недолго, а потом я вовсе забылась.

Пробыв в Исландии пару недель, я вернулась в Лондон и спустя несколько дней получила телеграмму. Писал дядюшка Джузеппе, сообщая, что тётя Адалия при смерти, и он уезжает в Италию. Я быстро дала ответ, что спешу составить ему компанию.

Вскоре чудесная природа Италии вновь ворожила глаз своим южным обаянием. Тётя в половину поседела и была очень плоха, едва издавала звуки и шевелила только левой рукой и ногой. Тереза опекала её, как маленькое дитя: кормила из ложечки, совершала утренний туалет, меняла ей постель и расчесывала волосы. Подобная сторона человеческой судьбы вгоняла в необъятную тоску от мысли, что земная жизнь по сути ничтожна. Мы хозяева её временно, до тех пор, пока неведомые силы и часовой механизм не лишат нас мирских благостей. Смерть не учитывает должность, и ей не важно кто жертва: военный офицер, знаменитый на весь свет, или нищий, чьё имя известно лишь среди прислуги. Спустя годы о тех и о других будут вспоминать единицы, а когда время придёт и за их душами – то память об усопших, точно вода, испаряемая с земли, поднимется к небу и обернется знойным облаком, а их призрачные имена останутся размытым берегом временной бездны. Те облака станут неприкаянно блуждать по небесной лазури, и, глядя в небо, никому и в голову не придёт, что это не просто облако – результат физических процессов, а души, изгнанные с земли…

У кровати тети Адалии мы дежурили попеременно. Ночами она спала тихо, практически беззвучно, и я постоянно вскакивала проверить пульс на её запястье. Доктор говорил, она крепка здоровьем, и давал немалые шансы на выздоровление. Мы ждали улучшений.

Когда из Лондона прибыл Антонио, тётя Адалия часто плакала. Глазами она хотела что-то передать или попросить, но никто её не разгадывал. Когда Тереза брала неизвестно какую вещь по счёту и подносила тёте, надеясь угадать её желание – та злобно металась взглядом к Терезе и пыталась отвернуться. Слезы крупными каплями скатывались по её щекам, и я не могла понять, что так расстраивало её.

Обстановка обострялась, нагнетая печаль. Никто больше не садился за общую трапезу в столовой, как раньше, поскольку тётю ни минуту не оставляли одну. Аппетит у всех был прескверный, и в лучшем случае трапезничали два раза, а то и вовсе раз в день. Тереза готовила меньше – её расстраивало, что продукты пропадали даром. Так шли дни, а тётя не поправлялась.

Одним таким тихим вечером дядя Джузеппе остался у постели тётушки, Антонио, измученный несчастьями, отправился спать, а я и Тереза устроили поздний ужин. Тереза находилась в тревожном состоянии, и преждевременная скорбь легла на тёмное её лицо. Я подумала, время не властно над ней: выглядела она также, сохранив очаровательную улыбку и приличные формы. Только вот повода улыбаться не находилось, она стала мрачной, немногословной.

Мы вяло покончили с едой.

– Где Орландо и Лукреция? – немного позже спросила я, помогая убрать посуду.