Триумф и прах

– Она ничего не получит! – злобно говорил мистер Адамсон. – Ничего! Останется с тем, с чем пришла! И детей я намерен забрать себе. Да!

Джеймс осторожно улыбнулся.

– Мистер Адамсон, вчера вы утверждали, что откажитесь от детей в её пользу. Правильно ли я вас понял: сегодня вы передумали?

– Именно!

– Вы же осознаете, что уже завтра решение изменить будет нельзя? – продолжал Джеймс.

– Конечно осознаю! Она думает, что без меня расцветет. Нет уж! Дабы жизнь ей не казалась мёдом, я не отступлю! – Генри Адамсон поднял крепко сжатый кулак. – Вот где я её держал! Жаль только не прибил гадюку. Я поплачусь положением, она – имуществом и детьми.

Принесли обед. Я молча принялась за еду, несколько ошеломленная спутником Кемелли. Затем они выпили по бокалу виски с содовой, оплатили обед, и Генри ушёл, а Джеймс откинулся на спинку стула и стал водить пальцем по бескровным губам. Его пристальный изучающий взгляд остановился на мне. Я допивала свой чай, и молчаливость Джеймса воздействовала волнительно.

– Каковы мои шансы на выигрыш этого дела? – наконец вымолвил он.

Я усмехнулась.

– Мы не виделись столько лет, мистер Кемелли... Странно, что сперва вы интересуетесь вашим делом.

– Жизнь ваша – будничная скука. Зачем о ней спрашивать? Думаю, вы стараетесь отыскать любовь или преуспеваете в труде, где, между прочим, у вас больше шансов на удачу, нежели в любви.

– По-вашему, меня нельзя полюбить?

– Нет, я этого не говорил.

– Или по-вашему я не способна любить?

– Не исключено, что можете. Однако, имея смелое мировоззрение, вы лишаете себя случаев, когда вас смогут одурачить.

Я весело рассмеялась вопреки желанию держаться неприступно. И впрямь, мне было нечего рассказать ему о себе, кроме всевозможных историй, на которые писала рецензии.

– Не думала, что любовь – один из методов одурачить человека.

– Специфика самообмана, – улыбнулся Джеймс. – Вам не идут глупые мысли. А уж тем более не идёт цитировать глупые мысли других, с которыми вы не согласны.

– Ровно, как вам не идёт поведение джентльмена.

На сей раз посмеялся Джеймс, оставляя детскую улыбку на губах.

– Значит, я прав. Любовь и быт вы отвергли.

– Почему вы так считаете?

– Об этом не сложно догадаться. Будь вы замужем – не разгуливали бы по таким заведениям в одиночестве, а обедали в семейном кругу. Остаётся разумным, что вы ступили на дорожку бесконечного труда. Скучно, скажу я вам, очень скучно.

– Что ж, тогда отвечу на ваш вопрос, – не без иронии сказала я. – В деле мистера Адамсона шансы ваши весьма скромные.

Я поглядела ему в глаза. Жмурясь, Джеймс выглядел заинтересованным.

– Объяснитесь.

– В последнее время права матерей пересмотрены судом, и есть большие шансы, что, уличив его в измене, а также истязаниях перед лицом суда, детей отдадут ей.

Джеймс помедлил с ответом. Он закурил трубку и снова удобно откинулся на спинку, бегая по лицам сидящих людей.

– У нас есть козырь, довольно крупный. Мы непременно выиграем дело. Хотя, полагаю, защищать миссис Адамсон было бы куда интересней и захватывающе. Но она обратилась к сэру Мюллеру, который за двадцать лет выиграл несколько непримечательных процессий. Я бы предложил ей свою помощь, если бы сэр Уильям Кемелли не отдал соответствующие распоряжения отстаивать права супруга миссис Адамсон.

Я посмотрела на Джеймса презрительным взглядом.

– Неужели вам правда доставляет удовольствие быть Фемидой над чьей-то судьбой?

Джеймс выпустил много серого дыма, продолжая осматривать столики.

– Нет, это заработок, мисс Гвидиче, а вы снова раздуваете трагедию из ничего. Развод – всего навсего борьба двух сторон, и в скором времени он станет привычным делом, как засуха в пустыне или рост цен. Но зная вас, понимаю, что в ваших глазах возмутителен не распад союза некогда родных людей, а дети, их участь. Но, поймите, дети не имеют к этому прямого отношения. Они лишь меткое оружие в доказательстве авторитета.

Я многозначительно повела бровью. Джеймс глядел на меня в упор, и я предпочла высказаться.

– Так вы защищаете людей исключительно ради денег? Как это пошло, заниматься тем, к чему не лежит душа!

Джеймс продолжал пускать дым. Делал он это быстрыми урывками, создавая впечатление, что хочет скорее разделаться с табаком и воздать грубым рукам покой на столе.

– Не спорю, адвокатура – занятие утомительное, но есть в ней скромный интерес и для меня, – умиротворенно рассуждал он. – В мире мало истины, везде свирепствуют игры, заговор, ложь. Жить становится до смерти скучно. И я карабкаюсь, чтобы отыскать подлинное, чтобы не закиснуть в бренном ареале фальши. Признаться, если бы у меня была возможность дожить до тридцатого века, я бы предпочёл умереть сейчас. Скоро жизнь окончательно утратит прелесть, лишится всякой ценности. Людей будет нечем удивить, всё станет дотошным и примитивным. То, что раньше считалось красотой, станет надлежащей простотой, полной безыскусностью. И тогда снова всё вернётся к пошлости и низости. Дабы развлечь публику, в моду войдут жестокость, неординарность мышления и удовлетворение мелких потребностей. Нас не уничтожат катаклизмы, экономический провал – нас уничтожит человеческая тяга к развлечениям! Тщеславие погубит этот мир.

Я не знала, что ответить. Хоть мои мысли были не настолько обреченными, но в одном Джеймс был прав: мир катится ко всем чертям! Погруженные в себя мы лишь изредка глядели друг на друга.

– А знаете, – изрядно помолчав сказала я, – на протяжении многих лет я не желала вас видеть, мистер Кемелли. У вас невероятный талант обращать друзей в своих врагов, и даже Тереза не устояла перед вашим талантом.

– Я понял, к чему вы клоните, – Джеймс опустил глаза, затем снова поднял их на меня. Тема была ему неприятна. – Вы хотите поговорить о Гекторе?

– Нет, скорее, о бесчеловечности, характерной вам.

– Тереза добра, но не по возрасту глупа.

– В таком случае я тоже глупа. И ваш поступок аморален.

– Это всего лишь ваше мнение и только.

Он одел шляпу, взял трость и стремительно ушел прочь.

Дискуссия с Джеймсом прервалась на самом невыгодном месте, и тайны дома Кемелли оставались сокрыты под тюлью неизвестности. Мне было любопытно, как развивается их совместная жизнь с Летицией, и что думал Джеймс о Доротее, узнав, что та обрела свободу. Мне оставалось только подключить всю мощь своего воображения и представлять.

Летиция замирала по Джеймсу. И, наверняка, после свадьбы находилась в любовной эйфории. Но что же испытывал Джеймс, венчаясь на той, которую всячески избегал? У него было великолепное чутье, быть может, дар предвидения. Или как иначе объяснить превращение излагаемых им теорий в неоспоримую явь? Всякий раз я будто встречалась с оракулом в лице Джеймса, несущим пагубные вести, которые знать не хотелось. Меня изумляло, с каким атеизмом он отрицал понятия, казалось бы, изжившие себя; у которых есть чёткое определение в книгах. У него была своя мораль, и он придерживался её.

Иногда думалось, Джеймс чересчур увлёкся аналитикой и пытался создать из элементарного нечто грубое и лишенное простоты восприятия. Но в то же время его мысли были увлекательны, эксцентричны и давали плотную пищу разуму. Я чувствовала исходящую от них глобальную силу, способную в корне поменять законы вселенной. Такие люди существовали и ранее, только их участь незавидна: их забивали камнями; сжигали, называя еретиками; купали в кипящем масле или предавали ещё бог знает каким мучениям. И всё это происходило только потому, что их правда разнилась с общественной. Мир великолепен в своем единстве, но не будь таких людей, как Пифагор или Лавуазье и многих других теоретиков, наша планета продолжала бы жить в каменном веке. Очевидно, что прогресс движим людьми, подобными Джеймсу Кемелли. Но также нельзя отрицать, что подобные люди способны и погубить её.