Триумф и прах

– Прошло уже несколько месяцев, как она ушла, – продолжал исповедь Антонио. – Я все же надеялся, что она одумается, поживет вдали от нас и поймёт, как мы ей необходимы. Надеялся, вернётся. Но её точно околдовали! А, может, у неё глубокое расстройство психики. Она уже давно отдалилась от меня, стала чужой, безразличной, рассеянной. Иногда я говорил с ней о чем-то – она молчала, а стоило мне переспросить, чтобы уточнить слушает ли она меня – так Доротея краснела или до смерти бледнела. Я должен был заподозрить неладное, должен был догадаться, что она спуталась с кем-то! Но вместо этого закрывал глаза, полагая, что Доротея устала от суеты наших дней, похожих один на другой. Возможно, думал я, ей опостылела вечная опека матушки и её сентенции о том, как следует жить. Я ужасный глупец! Но и она совершает большую ошибку. Пока ещё не поздно всё исправить, нужно чтобы из этой бездонной ямы греха её вытянул рассудительный человек.

Антонио умоляюще взглянул на меня. Видеть его таким было выше моих сил, и я опустила глаза.

– Белла, сестра! Может, ты потолкуешь с ней?!

Я замешкалась.

– Позволь узнать, как я сумею выполнить твою просьбу?

Его глаза разгорелись надеждой.

– Я сумел достать адрес, где она остановилась, но сам туда не пошёл, боясь усугубить положение вещей. Пойми, я не смогу жить без неё! Пусть возвращается, я прощу её! – он слегка улыбнулся и в тот же миг процедил сквозь зубы. – Но его я все равно убью!

Я понимала, что переубеждать Антонио бессмысленно: рана слишком свежа. Поверить в такое невероятно сложно, и в нём говорили смятение и душевная боль. Идиллия брака, привидевшаяся мне тогда, оказалась лишь дивным миражом. Антонио дал предполагаемый адрес Доротеи. Я уговаривала его остаться у меня на ночлег, но он категорически отказался под предлогом, что итак достаточно обременил меня проблемами.

Возвращаясь домой, я перебирала в голове всевозможные причины семейной драмы, но взяв за правило не делать скорых выводов, старалась не углубляться в случай, пока не поговорю с Доротеей с глазу на глаз и ни увижу случившееся её взглядом. Конечно, я осознавала, что оба рассказа будут преподнесены под выгодным углом для каждого из них, обусловленные прежде всего влиянием треволнений и личностных обид, и я намеривалась всеми силами вести себя справедливо и не выказывать личных притязаний. Не посещая Италию прошедшие пять лет, я не предполагала, что там могут развернуться подобные события. Из новостей, дошедших до меня через письма дяди, я знала только, что Летиция обвенчалась с Джеймсом, и они вернулись в Лондон. За чередой лет моя ненависть к Джеймсу поутихла, и мне нестерпимо захотелось повидаться с ним.

Поездка в Исландию была отложена. На следующий день я отправилась нанести визит Доротее.

Квартира, адрес которой дал Антонио, находилась в захолустном районе старого Лондона. В квартале стояла невыносимая вонь канализации и мусорных корзин, которые мусорщик взваливал на повозку, а само здание остро нуждалось в благоустройстве. Я постучала железным кольцом, служившим ручкой двери, и мне открыла хилая женщина в белом накрахмаленном чепце.

– Вам кого?

– Доротея Гвидиче здесь живёт?

– Да, второй этаж, третья дверь по коридору.

Я поднялась по грязным затертым ступеням. Захудалые стены были покрыты черным налетом, больше похожем на сажу. Потолки – низкие неоштукатуренные. Казалось, недавно этот дом полыхал огнём; его едва успели спасти, но не отчистить. Мое удивление нарастало, поскольку наша зелёная планета виделась мне большой семьей, где Англия являлась отцом вселенной, а Лондон – уважаемый потомок своего отца. Сколько хвалебных слов и восхищений я слышала о Лондоне! Но я никогда не задумывалась, что здесь, впрочем, как и везде, есть подобные злачные места.

Стоя напротив третьей квартиры, я никак не решилась постучать. Меня пугала правда, способная разрушить маленькую светлую надежду, в которой люди, добрые и порядочные, способны создавать нерушимые бунгало любви и жить там припеваючи до самой смерти. Возвышенность любви несравнима, но с каждым годом, окунаясь в насущный мир извечной борьбы инстинктов и чувств, я разочаровывалась, признавая наше существование ничем не примечательней бытия других живых существ, ибо мы, как и много веков назад, не царим над своими чувствами.

Но всё же я собралась с духом и постучала, и тотчас ответил мужской приятный голос.

– Кто там?

– Я ищу Доротею Гвидиче.

Дверь отворилась. Передо мной возникла дородная фигура с кучерявыми седыми волосами до плеч и весьма вежливой улыбкой. Довольно нежные для мужчины руки с тонкими короткими пальцами были вымазаны в краске. Ласковые животрепещущие глаза обдавали теплом.

– Входите, пожалуйста.

Он распахнул дверь сильнее, и я вошла в узкую маленькую комнатушку. Она была едва обставленной: одна кровать, перекошенный шкаф и два хлипких стула, собственно, всё чем была богата новая обитель жены Антонио. В дальнем углу возле единственного небольшого окна на мольберте находился незаконченный портрет неизвестного человека. Я предположила, что рослый мужчина – художник.

Сама Доротея с прирожденным изяществом сидела на стуле и ставила заплату на поношенной юбке. За истекшие полгода она натерпелась нужды. Об этом говорили руки, тощие и белые, точно столичные простыни, а также худое лицо, потерявшее достоинство черт. Фигура её высохла и терялась в дешёвой материи блеклого платья с заплатами. Она укоротила каштановые волосы до плеч, что перечеркнуло её сходство с итальянками, и, если бы не худоба, обнажающая невинные морщины, выглядела бы куда моложе. Ужасное положение, в котором находилась родственная душа, снова нашло отклик в моем сердце.

Доротея подняла свои томные, очаровательные глаза.

– Белла! – растерянно, но с неким восторгом произнесла Доротея. – Как ты здесь очутилась?

Я перевела взгляд на открывшего мне мужчину. Наивно рассчитывая застать Доротею одну и спокойно всё обсудить, я не просчитала вариант, когда Доротея может оказаться дома не одна. Приготовленная речь теперь не подходила ситуации, и я слегка смутилась.

– Тебя послал Антонио, да? – Доротея приняла суровый вид.

– Я пришла поговорить с тобой.

Она осеклась в лице. Отложив шитье в сторону, её руки тревожно устроились на коленях.

– Больше не желаю слышать упрёков. Довольно!

Агрессивный настрой Доротеи заставил меня пересмотреть план ведения диалога. Напором было ничего не добиться, и я пошла более лукавым путем.

– Доротея, я бы хотела поговорить о детях.

Глаза Доротеи заблестели. Она подскочила и, схватив меня за плечи, усадила на стул.

– Ты что-то знаешь о них? Когда ты их видела? Где они?

Она засыпала меня вопросами, а её руки тем временем холодели. Я видела в её выразительных глазах страх, что мои вести отнюдь не благие.

– Нет, я очень давно их не видела. Знаю только, что они у тёти Адалии.

Я снова посмотрела на мужчину, не определив, стоит ли вести откровенные разговоры в его присутствии. Изредка поглядывая ласково и заботливо, он взял палитру с подоконника и стал помешивать цвета. С виду он казался старше Доротеи в два раза, и я терялась, на каких правах он находится в этой комнате.

Доротея, вперив в меня изучающий взор сыщика, сразу разгадала причину моей растерянности.

– Хочу представить тебе Альфредо Риччи. Он венецианский художник - портретист.

Я оторопела, припоминая ярость Антонио, когда однажды Альфредо Риччи попросил разрешения написать портрет Доротеи. Ревность Антонио была ненапрасной, и возможно, Доротея спуталась с художником после слов его восхищения.