Триумф и прах

Я прислушалась к его совету и после университета получила работу критика в одном лондонском издательстве. К тому же, в совершенстве овладев иностранными языками, я стала заниматься переводами текста с французского на английский язык и наоборот.

Постепенно моя жизнь превращалась в привычный быт англичанок. Вступив в наследство отца и вложив деньги под проценты в банке, я снимала небольшой дом на Кенсигтон-сквер (тогда ещё он не был таким престижным районом, как теперь). Имея довольно скромные запросы, я не тратила больше, чем требовалось на еду, одежду и горничную Пэтси. Это была тощая складная женщина, лет так тридцати пяти, с завитыми по моде соломенными волосами и маленьким носом с яркими веснушками. Дочь местного булочника, непривередливая и открытая, она не чуралась любой работы, и с ней мне жилось легко и беззаботно. Я скучала по дяде и собиралась повидаться с ним после летних месяцев.

Наступила осень, когда я основательно обдумывала отъезд в Исландию. Миновали выходные, и я определилась отправляться в Рейкьявик на следующий день.

По привычке в полдень я шла в кафе на улице Карнаби -стрит, куда захаживала ежедневно. Ветер обдавал неприятными приливами, а золотая падающая листва деревьев вызывала дурные мысли, в которых каждый оторванный лист напоминал о поре убегающей молодости. Тогда мне хотелось поторопиться, будто я не успеваю прожить свои будни, как диктуют мои разум и совесть. И я поторопилась хотя бы занять столик под навесом на улице.

Проходящая мимо обслуга встречала нового клиента тёплой улыбкой. Разумеется, они чествовали меня не только как начинающего критика, но и как хромую итальянку с Исландии, требующую сострадания. Я села за столик, бегло оглядев торговый квартал, который в обеденное время был битком набит людьми, заказала обед и принялась читать «The Westminster Gazette». Тем же мгновением за соседним столиком напротив устроился рослый мужчина в цилиндре и пальто, бросающимся в глаза неместным пошивом, и я случайно засмотрелась на него. Сгорбившись, он сидел с понуренной головой и прятал руки под столом. Цилиндр был опущен так, что из-под его края выглядывал массивный нос, полоска небрежных отрастающих усов и большие вздутые губы. Вероятно, не привыкший к холодному климату Англии, он сильнее кутался в пальто. Кельнер – светловолосый мужчина с закрученными усами – поставил перед ним стакан светлой жидкости. Когда иностранец поднял на него голову, к величайшему удивлению, я признала в нём Антонио Гвидиче. По моей просьбе идущий мимо кельнер остановился, и я спросила его.

– Что заказывал этот господин в шляпе?

– Белое вино, мисс.

Предчувствуя женским чутьем, что с ним приключалась беда – ведь иначе не стал бы он распивать вино и сидеть в кафе один – я поблагодарила кельнера и направилась к столику Антонио. Он не менял положения тела, а когда окликнула его – с трудом поднял голову. Вид у него был убитый и жалкий. Растерянные глаза застилала мутная пелена, и показалось, он даже постарел, хотя ему было не больше тридцати трех лет. Не сумев сразу сконцентрировать взор на мне, я поняла, что Антонио был дико пьян.

– А, Белла… Что ты здесь делаешь?

Я мягко улыбнулась.

– Между прочим, я уже много лет здесь живу. А ты?

Взгляд Антонио неторопливо гулял по улице.

– Я… я и сам не знаю, что здесь делаю. Верно ты слышала, какое несчастье стряслось со мной?

Я села напротив, всматриваясь в измотанное лицо Антонио. Некогда бодрый, сдержанный, величественный итальянец выглядел уличным ободранцем. И я угнеталась вопросом, что могло так выбить его из колеи стабильности?

– Нет, а что случилось?

– Она бросила меня, – мрачно сказал он, сильнее запахивая пальто больше по привычке, нежели от холода.

– Доротея?!

– Да. Я опозорен на весь округ и больше туда не вернусь.

Опешив, я недолго помолчала, стараясь упорядочить чувства и мысли. Антонио быстро глянул на меня и отвел глаза. Я понимала, что его раздражает моё неслыханное изумление, и уже более невозмутимо спросила.

– А дети? Она забрала их с собой?

Крупные глаза Антонио возмущённо округлились.

– Конечно нет! Их ей никто не отдаст. Они находятся у мамы, а я приехал один.

Мой сочувственный взгляд вгонял Антонио в краску. Он все ниже опускал цилиндр, дабы скрыть смущенные глаза от прохожих.

– Знаешь, что она сказала перед тем, как уйти с чемоданом?

Я покачала головой, посчитав излишним многословить в столь трудный момент откровения.

– Что ненавидит меня! И уже давно собиралась это сделать, но её держали дети. Ах, кого она хочет обмануть? – в ярости он стукнул кулаком по столу. – Сейчас их участь её не беспокоит. Наверно, она решилась на такое, потому что он принял её. Клянусь, я убью его!

Он залпом опустошил стакан, ранее принесенный кельнером. Злоба неистовая, нарастающая с каждой минутой, отравила всё доброе, что было сокрыто в кучерявом продолжателе рода Гвидиче. Антонио был на гране сумасшествия, и мной овладел страх, что он наделает глупостей.

– Ты знаешь к кому она ушла? – уточнила я.

– Нет! – с безграничным отвращением молвил он. – Но я буду не Антонио Гвидиче, если не разделаюсь с ним, когда узнаю имя мерзавца!

Я окончательно растерялась. В момент отчаяния человека нельзя оставлять наедине с собой. Но в то же время я не решалась, как поступить, чтобы облегчить его страдания; не знала, утешить ли Антонио или безмолвно впитать горечь его негодования и обиды. Видя, как он терзается ревностью, пьяный и уничтоженный морально, в памяти всплыли давнишние пророчества Джеймса Кемелли в отношении семейного счастья Антонио, и теперь я мучилась догадками, каким образом Джеймсу удалось предсказать судьбу двоих. Я поразмыслила ещё минуту - другую, пока Антонио кликнул кельнера, и тот принёс ему полный стакан вина.

– Ну и гадость! – опустошив его, Антонио поморщился. – И англичане эти – мерзкие типы. Сидят себе такие вроде бы интеллигентные, ученые, хвастающие привилегиями – а пьют жуткое пойло, которое зовут вином! Потом ещё гордятся, что знают в нём толк, не разу не испив вина из сердца солнечной Италии! – Антонио оттолкнул стакан от себя. – И возможно один из этих пресловутых англичан, неведающий тайн виноделия – её отвратительный любовник!

– Антонио, тебе нужно остыть! – осторожно сказала я. – Почему ты думаешь, что она ушла к другому? А не просто ушла, отрекаясь от привычного уклада жизни?

– Доротея созналась во всем!

Словно проглотив язык, я не могла подобрать нужных слов. Не меньше получаса текли рекой тщедушные стенания Антонио. Он говорил, что признание жены пролилось ливнем среди ясного дня. Он яро признавался в чувствах к ней, то вновь сыпал щедрыми проклятьями в адрес её любовника. Скупость на слезы прошла: не стесняясь общественности, Антонио ронял град горьких слез на стол, то снова сиял подобно солнцу, вспоминая их свадьбу с выполнением всех итальянских веяний обряда и первый год после того. Я молча переваривала. Доротея казалась мне самым предсказуемым человеком на свете, ибо на первом месте у неё стояли мораль и общественное мнение. Но больше всего из рассказа Антонио поражало, что ответственная мать покинула обожаемых детей, которых не оставляла дольше, чем требовалось для занятий с местным учителем, а в остальное время они были неразлучны. Доротея потакала их шалостям, терпеливо растила и всё ради того, чтобы в тридцать лет пуститься по миру – эта несуразица целей не укладывалась в голове. Но раз уж Доротея, уходя, пожертвовала самым дорогим, то, скорее всего, её чувства были несметны и неумолимо тянули её к объекту воздыхания.