Триумф и прах

– Тереза, что случилось?

Я как можно скорее волочила ногу, направляясь к ней, а Тереза рыдала во весь низкий голос, произнося молитвенные слова. Слезы нехотя хлынули из моих глаз от осознания, что Гектор стал для меня другом, вытянувшим меня из болота беспросветной боли, а теперь он убит… К тому же истерика, нехарактерная добродушной дочери торговца полотном, тронула моё сердце до предела. Я старалась не смотреть на мёртвое обезображенное тело коня и трепетно обняла Терезу. Она прижалась чалмой к моему плечу.

– Ох, Белла, да как только сердце позволило совершить такое злодеяние!

– Ты знаешь, кто это сделал? – с ужасом спросила я.

Тереза не унималась, рыдая ещё сильнее.

– Он истинный сатана! А я считала его бедным мальчиком… Отныне я не знаю, кто таков – Джеймс Кемелли!

По дороге в город я обдумывала кошмарное утро и никак не могла поверить в немыслимую жестокость Джеймса Кемелли особенно после того, как Тереза заявляла, что Джеймс видит отраду в лошади, и я тоже была тому свидетель. Он часто находил минуту, чтобы потрепать коня за роскошную гриву или угостить лакомством. Гектор обожал яблоки, и у хозяина за пазухой всегда было чем порадовать любимца. Джеймс беспрекословно ухаживал за конем, да и учитывая, что без хозяина Гектор не подпускал к себе никого – ухаживать за ним было мало кому сподручно. Когда в прошлом году Джеймс вернулся в Лондон, конь несколько дней лежал в углу конюшни в одном положении и лишь враждебно фыркал, когда Тереза приносила еду. Конь был несносен ровно как Джеймс.

– Ты не боялась, что Гектор затопчет тебя? – спросила я у Терезы, едва она успокоилась в столовой дома Гвидиче.

– Конечно нет. Животное не принесет вреда тому, кто обходится с ним тепло, – Тереза всплеснула руками. – Да и что скрывать: конь чертовский, но ей-богу, я успела его полюбить!

Тереза рассказывала, как без Джеймса Гектор точно помешался рассудком и через неделю после его отъезда стал колотить копытами в ворота загона до тех пор, пока не вырвался на волю. Тут-то он и помял половину урожая плантаций, о котором до сих пор сожалеют Агостина Медичи и тётя Адалия. Гектор доставлял много хлопот Кемелли.

– Чудовищно! Как можно назвать любовью то, что он сделал с беспомощным животным? – изрекала Тереза, утирая мокрые от слез щеки. – Негодный мальчишка! Да обрушатся на него все проклятья мирские!

Тереза никак не желала верить глазам, а я – умозаключениям. Стараясь слепить целостное мнение о Джеймсе Кемелли, я никак не могла отделаться от мании, что у любого его поступка была причинно-следственная связь. Другое дело насколько приемлема та связь для оправдания убийства. Меня огорчала мысль, что я плохо разбираюсь в людях. Безусловно, Джеймс был человеком смутных позиций и непредсказуемого поведения, но, казалось, я достаточно хорошо узнала его за время наших вечерних прогулок. Но факты остаются фактами: Джеймс пристрелил Гектора из ружья, и после того видеться с ним мне не хотелось.

Праздник, славящийся шумной обстановкой, сумел оживить жизнерадостное мироощущение. Сперва прошла часовая месса в одном из городских соборов, где возносили торжественные гимны святым, слушали проповедь и фрагменты священного писания; затем мы отправились на ярмарку. Торговцы – щедрые, говорливые толстячки, предлагали испробовать вина, прикупить золотые безделушки в честь Мадонны и насладиться сдобными булочками и поркеттой. Здания, преимущественно обветшалые с красными черепицами, украшали мясистые гроздья разносортного винограда. Вся улица походила на ухоженную женщину, усыпанную крупными драгоценностями. Гроздья висели повсюду – не только на узеньких окнах, вывесках и крышах домов, но и на античных памятниках, фонтанах и везде, куда только можно было прицепить плодовую веточку с широкими листьями. Итальянцы неустанно улыбались и с присущей им горячностью поздравляли друг друга с праздником. Они воздавали хвалу пресвятой Мадонне – великой хранительнице их несметного богатства на полях. Эта торжественность праздничной атмосферы так встряхивала эмоциональные начала, что под действием эйфории праздника можно было смело заявить миру: «Я люблю Италию! Я ей горжусь!»

Так закладывалась основа традиции, которая значительно позже стала называться фестивалем винограда. Помимо изобильного украшения города в начале следующего столетия особенностью фестиваля стали уличные гуляния в костюмах, демонстрирующих сюжет средневековой истории страны. Народные танцы сопровождались задорными песнями бродячих артистов, а фонтаны главных улиц изливались вином. Щедрость итальянцев в тот день неоценима! Столько килограммов бесценного урожая и винодельческой работы ради нескольких часов честолюбивой радости горожан! Но я ступила слишком далеко вперёд и предлагаю вернуться к более тихому и не такому щедрому празднику сбора урожая в годы моей молодости.

После ярмарки я и дядюшка Джузеппе вернулись в Исландию и, не взирая на несметную любовь к Италии, я была рада вернуться в Рейкьявик. Быть может, потому что Исландия – страна довольно холодная, серая и мрачная, что являлось немаловажным условием развития моего твёрдого характера. Нередко здесь я жертвую сладостным сном во имя белых ночей, гуляя по городу прохладными вечерами, или грущу дома пятичасовым зимним днём, не желая отморозить нос на улице. Привыкнуть к такому климату южанину поможет только мотивация. И мотивацией для меня являлось хладнокровие мыслей – только в суровой атмосфере исландских мостовых и заснеженных улиц я могла размышлять обо всем здраво и непредвзято.

Дядюшка Джузеппе тоже был весел оказаться в чертогах своего немалого хозяйства с двадцатью работягами - исландцами, которым он обзавелся, когда в душе его нашлось скромное место для чего - то, кроме постоянных путешествий. По юности он часто отправлялся на пароходе в Америку и дважды пересекал Азию, рассказывая, как покорял горные вершины Алтая, а также видел туземцев на островах, где устраивали переправу на другой пароход. Те бесчисленные рассказы, пропитанные тайной и духом романтизма, особенно развлекали меня в часы скучных вечеров. А больше всего я любила историю, в которой дядя нагрянул в Париж, где и познакомился с будущей женой – тётей Жизеллой. Она плохо переносила дорогу, потому, даже обзаведясь верной спутницей, дядюшка продолжал познавать свет в одиночестве. Смысл его жизни наполняли странствия до тех пор, пока ни умерла тётя Жизелла, а также во время народных волнений в Италии ни погиб мой отец. Не имея собственных детей, дядя удочерил меня, видя в том святую обязанность перед отважным братом и его покойной женой, умершей сразу после моего рождения. Обречённый заботами о пятилетнем ребенке долгое время он жертвовал поездками ради меня. Но как только я подросла и уже вполне научилась справляться с неудобствами, вызванными врожденной травмой ноги, мы снова увлеклись разъездами. Испытывая небывалый интерес к Европе, мы вместе окунулись в её многочисленные города и после долгих скитаний по свету набрели на Исландию, где дядя, как измученный кочевник, наконец нашёл своё истинное пристанище, а вместе с ним и я.

Прошло пять или шесть лет. За это время мой разум тяготился только науками; я больше не думала о Кемелли и Медичи, а потом и вовсе забыла о них. Редкий случай, когда в моей памяти проплывали облака воспоминаний о Джеймсе и его рассудительности, но я отгоняла от себя призрак тоски по его бессердечности.

Затем случилось так, что дядя настоял на получении образования в Лондоне.

– Исландия медленно, но верно затухает. Я не хочу, чтоб ты была пастушкой и работала от зари до зари, имея полный двор скота, – говорил мне дядя.