Триумф и прах

Конечно, всё это было между прочим. На самом деле Джеймс горячо искал в каждом из них противоречивость, старался объяснить выбор конкретного сюжета в живописи, а что касается архитектуры и революции в сфере науки – он сгорал истовой страстью к познанию, как обыкновенным смертным удаётся достигнуть ступени божества.

Не смотря на всю пламенную заинтересованность к вышеперечисленному, он был крайне холоден к медицине. Необходимость её существования была неоспорима. Тем не менее, он не видел ничего скучнее, чем листать книги, где разные органы и латынь сливаются в глазах единым мрачным пятном.

– Не зря они сокрыты внутри, – говорил он об органах, – ибо выглядят они весьма и весьма отвратительно! Советую без надобности не погружаться в их анатомические особенности.

Он утверждал, что нет лучшего лекарства от бессонницы, чем учебник лекарственных трав или медицинское пособие на латыни, поскольку, читая про себя те длинные замудренные слова, понятные только обществу добровольного спасения, невозможно ни уснуть. Пожалуй, тогда я загорелась фанатизмом к личности Джеймса Кемелли.

Конечно, моя дружеская связь с ним была обречена на пересуды в обществе. Джеймс не беспокоился о том, но всё же проявлял уважение к моей репутации. Потому мы приходили порознь и отходили подальше на холмы, дабы не привлекать внимания. Я схватывала налету всё, чему учил меня Джеймс. По началу, опасаясь, что Гектор заупрямится идти без хозяина или чего доброго – встанет на дыбы и скинет наездницу, Джеймс усаживался мне за спину, и мы вдвоём катались рысью.

Вскоре конь попривык ко мне и больше не сопротивлялся, когда взбиралась в седло. Джеймс оставался на холмах ждать моего возвращения, а я в одиночку управляла новым другом и уже к концу недели держалась в седле ловкостью жокея. Я привязалась к Гектору, и не знала, что занимало меня больше: общество Кемелли или конные прогулки по долинам на фризском коне. Тереза несказанно радовалась нашей приятельской дружбе. Не хочу сказать, что Джеймс Кемелли стал человеком святых понятий. Нет, он по-прежнему употреблял резкие словечки и истончал дотошное выражение лица. Но непривычный образ мыслей Кемелли подкупал, вероятно, это и держало меня рядом с ним. Нога постепенно пришла в исходное состояние и беспокоила лишь в непогоду, а внушительные расстояния больше не представляли угрозы для моего самочувствия.

В воскресенье той же недели обе семьи: Гвидиче и Медичи, отправились в город без меня для беспрепятственных передвижений. Тем утром Джеймс отправил записку, где засвидетельствовал приглашение почтить его дом моим присутствием

Раньше Джеймс не присылал посланий – мы обозначали время прогулок в момент прощания. Я испытывала некое волнение, ожидая особенный повод для такой встречи.

Ещё переступив порог дома Кемелли, я заметила, что Джеймс был до предела взволнован. В серо-голубых глазах жила неслыханная радость, а руками его заправляла едва различимая дрожь. В столь ранний час Уильям Кемелли занимался коммерческими делами, и в доме ничто не нарушало обычного порядка вещей. Тереза отменно вела хозяйские дела и кругом было тщательно прибрано. Фарфоровый сервиз на одну персону с налитым чаем и тарелка со свежим хлебом и маслом на столике были нетронутыми.

– Что за спешка встретиться утром? – интересовалась я. – Вы, полагаю, даже не завтракали?

– Некогда объяснять.

Джеймс предложил сесть в кресло. Подле меня у стены лежала скрипка.

– Очень хорошо, что вы так скоро пришли! Послушайте, я на днях дописал её.

Он подхватил скрипку, удобно пристроил её на плече и, прикусив нижнюю губу, трепетно поднес смычок к струнам. Сперва мелодия началась тихим легким ветерком, затем она точно вихрем ворвалась в стены души и заставила их сотрясаться. Я не имела музыкального образования и смела судить только из скудных любительских соображений. Эта музыка была не просто набором верно сыгранных нот в одной тональности – она пролилась дождем, встряхнула воображение и заставила представлять. Мне чудилось, как несчастный мальчик: одинокий, голодный и униженный, сидит в узком проходе захудалого района Италии и просит милостыню. Кругом взад-вперёд проходят равнодушные люди, бросая на него циничные взгляды исподлобья. Некоторые перешептываются, проклиная людей, оставивших мальчика выживать бродяжничеством. Синьоры, поправляя изящные шляпки, пренебрежительно фыркают, а другие брезгливо отводят взгляд в сторону. В глазах оборванца теплится надежда: добрая, нерушимая и чуждая синьорам, имеющим огромные животы и толстые кошельки. Его одежда вся из рваных лохмотьев, извращенных грязью тех улиц; босые ноги истерты в кровь от камней узких дорог. Жестокость мира коснулась оборванца, но он остался дивным мальчуганом, который, прожив ничтожный день в холоде, голоде и равнодушии прохожих людей, восхваляет небеса, что те благодушны настроены к нему. В той трепетной лиричной мелодии чувствовалась душа Джеймса, словно привидевшейся мне персонаж попрошайки – и есть Джеймс. Он одинок в большом мире, потому взывает к людям, но они не хотят видеть в нищих одеждах и худом теле богатый невероятный дух борца. И он не осуждает их...

Джеймса захватила идея. Я созерцала в нём одержимого. Он нервно встряхивал головой в такт работающей смычком руке. Закрытые глаза, мило сложенные брови и подергивания губ – всё доказывало мою правоту. Но тут Джеймс перестал играть. Его глаза всё ещё горели.

– Что скажите? Где моя ошибка?

Прекрасно сознавая, что Джеймс – не приверженец чужих мыслей, а уж тем более его не трогало, что о нём думают другие, я сильно сконфузилась и не знала, как правильно: похвалить его или впрямь выделять изъяны. Только спустя некоторое время я осторожно заговорила.

– Ваша мелодия имеет начало и конец, а что ещё необходимо для права на существование? По правде говоря, я очень впечатлена.

Он бросил скрипку и стал расхаживать по комнате.

– Нет! Вы тоже ничего не поняли… Мелодия должна создавать картину в голове, иначе это пустой ряд нот! Начало целостно, но концовка смазана. Я чувствую в ней не хватает чего-то… большей возвышенности! Возможно, трагизма! Черт подери, зря я вам её сыграл! Она не закончена. Я идиот!

Впервые поведение Джеймса выходило за грани спокойствия. Нахмурившись, он метался по гостиной, перебирал кучу листов, где от руки были начертаны ноты, и по выбранной странице проводил указательным пальцем, вспыхнувшими злостью глазами ища ошибку в написанном. Так его исступление длилось, наверно, две или три минуты. Я молчала, боясь оскорбить его неуместным словом. Но спустя обозначенное время Джеймс присел рядом в кресло и снова превратился в уравновешенного джентльмена, которым обычно лицезрела его я.

– Забудьте об всем, что видели и слышали здесь, – с пренебрежением сказал он. – Я допустил ошибку.

– Не понимаю, поясните?

– Увидимся вечером.

Разговор оборвался неожиданно. В конец растерявшись, я покорно встала и покинула дом адвоката.

С тех пор Кемелли стал для меня ещё большей недосказанностью.

Первое воскресенье октября выдалось солнечным. Начиная с семи часов утра, после вкусного завтрака наша семья рассыпалась по плантации. Виноградники застыли в ожидании, когда заботливые руки освободят уставшие ветки от ноши свисающих гроздьев. Здесь их было порядка двадцати сортов и всякий запоминался своей отличительной особенностью: твердостью, формой, цветом и, конечно, сладким или кисловатым вкусом.

Не припомню более дружеской обстановки и манящего уюта, чем во время сбора урожая! Кругом порхают улыбки, кружит радостный смех. По старому обычаю тётя Адалия запела всеми забытый итальянский мотив. Его подхватил Антонио, а голос Терезы и вовсе затмил их силой невероятного контральто. После завершения композиции Тереза ослепляла всех счастливой потрясающей улыбкой на фоне шоколадной кожи. Доротея, возвышенно улыбаясь, глядела на них с тихим восторгом. Вероятно, петь она не умела, как и я, но не забывала поддерживать талант песнопения родных бурными овациями. Подобная суета творилась и на соседних участках. Всеобщий сбор урожая сплотил разные семьи в одну атмосферу вендемии. Жаркое солнце, покупаясь на улыбки тружеников полей, проявляло снисхождение и припекало умеренно.