Триумф и прах

Но однажды, когда сентябрь находился ещё в самом разгаре, свершилось нечто удивительное. Безо всякого предупреждения мне нанёс визит Джеймс Кемелли. В столь раннее утро в доме Гвидиче хлопотала только Тереза, поскольку остальные отправились в город, и никто не мог воспротивиться его желанию повидаться со мной. Тереза проводила его в мою комнату и, сверкнув головокружительной улыбкой, оставила нас наедине. Джеймс пребывал в великолепном расположении духа, а его ясные глаза игриво мерцали.

– Я намерен научить вас кататься верхом, – непринуждённо сказал он, присаживаясь на стул подле моей кровати. – В этой глуши нет лучшего развлечения, чем четвероногий друг, не умеющий говорить, но умеющий слушать!

– Вы, верно, наслышаны, что случилось со мной? – в моем голосе преобладало возмущение. – Я не встаю с кровати.

Джеймс глядел тем же курьезным взглядом.

– Вздор! В таком случае я принесу вам ружье, чтоб вы покончили с жизнью.

Джеймс явно насмехался. И я снова ощутила невозможный стыд за то, как беспомощна. Метнув грозный взгляд на Джеймса, я скинула простыню и опустила одутловатые ноги на пол. Боль тотчас окутала их, но я скрыла её под бездушной миной лица. Джеймс протянул мне руку с озорной улыбкой и помог встать. Шаткой походкой я прошла не больше трех футов и едва не упала, но Джеймс успел подставить свое мужественное плечо, и я рукой обхватила его шею.

– Первые шаги всегда предательски трудны, – подбадривал Джеймс. – Впрочем то вам известно, не хуже других.

Я предприняла новую попытку. Но очередной шаг доставлял столько боли, что ненароком к глазам подступали слезы. Силясь преодолеть муку, я сжала кулаки, но справиться с собой не сумела.

– Я не могу, – простонала я, чувствуя, как огонь накатил к щекам. – Мне лучше остаться в комнате.

Лицо Джеймса исказилось, и гнев проник в некогда располагающее лицо. В нём ни осталось и следа дружелюбия.

– Перестаньте жалеть себя! – грозно проскрипел он. – Мне дико наблюдать, как сильная духом особа унижает свое достоинство самым безобразным способом. Слабости уродуют. Не поддавайтесь блажи.

Спесивая речь Джеймса подействовала, как ветер на поднятый парус тонущего корабля, который натягивает его неистовым порывом, подгоняя в просторы морской пучины. Он словно раскрыл мне глаза, некогда смотрящие в свет, а видящие тьму. Озаряясь мыслью, что с каждым днём, проведенным в кровати, утрачиваю силу духа и потенциал ходячего человека, я расценила свои упрямые выходки, как несуразное ребячество, заслуживающее презрения, и сделала новый шаг. Боль, разлившая от стопы к коленям, приравнивалась жестокой пытке, и я сильнее стиснула зубы, чтоб не закричать. Наблюдая за мной, Джеймс прочитал страдание на моем лице. Он ничего не добавил, лишь подхватил меня на руки и, выйдя из комнаты, пронес по лестнице вниз, а уже во дворе, перебирая копытами, нас ждал вороной конь Гектор. Джеймс опустил меня на ноги, и я поджала губы, чтоб не застонать от боли. Конь громко фыркал и мотал головой в нетерпении, когда хозяин снова взберется в седло, и они понесутся по бархатистой траве покатых долин. Возвращая себе тягу к жизни, я полной грудью вдохнула воздух свободы. Сидя взаперти, я забыла каково это, и в ту минуту ощутила себя довольно счастливой от возможности находиться вне закрытого пространства, где одно узкое, но продолговатое окно – весь окружающий тебя мир, а также от тривиальных способностей, которыми наделены люди с момента появления на свет: умения дышать, видеть и слышать – ничем незаменимых даров человечеству от всемогущей природы!

Пока я отвлеклась на раздумья, Джеймс ласково потрепал коня за гриву, и Гектор, топнув передними копытами, испустил задорное ржание.

– Вы, должно быть, относитесь к нему лучше, чем к кому бы то ни было из людей? – съязвила я, подразумевая нарядную сбрую лошади и завидную ухоженность.

Джеймс улыбнулся уголком рта, а в глазах расплескалась неприсущая ему доброта. Он помог мне взобраться в седло и взял поводья в свои руки.

– Я забрал его у старого конюха на севере Италии, – сказал Джеймс, идя медленным шагом рядом с лошадью. – Забрал за сущие гроши. Его никто не покупал долгое время, старик отчаялся и уже собирался избавиться от него.

– А почему его не покупали? – спросила я, увлеченная рассказом. – Неужели он плох?

Джеймс глядел вперёд, не поворачивая ко мне головы.

– Вы же обратили внимание, что на одном глазу у него мутное бельмо?

– Да.

– А вы бы купили лошадь с бельмом?

Я призадумалась. Фризская порода лошадей известна с давних времен, когда правили короли и королевы, и они действительно обладали невероятным обаянием. Вот и Гектор издалека блистал непревзойденной красотой, но вблизи такой немалый дефект глаза, как бельмо, портил впечатление до такой степени, что сразу забывается, как он бесподобно гарцует по тропам, и как невообразимо развиваются по ветру густая чёрная грива и пушистый хвост. Я не пожелала таить правды.

– Не купила бы. И не могу отыскать причин, почему вы обзавелись ею? Не обижайтесь, но на спасателя гиблых душ вы не похожи!

Джеймс рассмеялся.

– Вы весьма проницательны! Я действительно не спас Гектора, а лишь отложил его кончину на некоторое время, но как известно избежать её не удастся… Не кажется ли вам, что мир слишком страстно вдохновился красотой, при этом очерняя остальные достоинства нашей вселенной? Мир предпочитает красоту преданности или чести. Эта стезя обманчивая и хлипкая. Она грозит крахом тем, кто на ней вожделенно помешан, и тем, кто ищет её вокруг: в окружающих, природе и людях. Но, увы, те самонадеянные глупцы останутся вне удела: когда внутри царит разруха, а вместо глаз – кривые зеркала, недостижимым станет чудо, чью красоту так жадно алчут их сердца.

Я дивилась.

– Вы увлекаетесь поэзией?

Джеймс усмехнулся.

– Нет, поэзия слишком романтична, а я далеко не романтик.

– А что же музыка? – невзначай спросила я. – Разве она не романтична?

Он одарил меня странным вдумчивым взглядом. Мне мерещилось, что внутри него творится нечто убийственное, обжигающее, и от этого вопиющего взгляда становилось тиско на душе.

– Она идеальна! – Голос его звучал с мелодичной драмой. – И каждый видит в ней только то, что требуют его внутренние начала.

Джеймс выдержал секундную паузу, будто сомневаясь в надобности дополнить сказанное. Взор его стал непримиримо отчужденным, когда он вновь продолжил.

– Но для некоторых музыка становится проказой, поражающей целиком, и которую невозможно излечить теми средствами, что исцеляют изученные болезни. И судьба этих людей становится фатальной.

Мы предпочли обоюдно воздержаться от комментариев и остаток часа провели в тишине: я – верхом на Гекторе, Джеймс шествовал немного впереди, потягивая лошадь за поводья. Боль отступила. Прогулка несла в себе пользу: я была вызволена из четырёх стен, а также могла приятно проводить время, при этом не доставляя излишней боли хромой ноге.

В последующие дни я переборола себя и стала ступать на ногу сквозь боль и слезы. Так прошли будни и миновали выходные. Постепенно мучения отпускали меня из безжалостного плена, и я смогла полноценно ходить к концу следующей недели, только намного медленнее обычного. Я старалась как можно раньше сбегать из-за стола, чтобы прокатиться на Гекторе и впитать словесную прелесть мышления моего беспардонного собеседника Кемелли.

В один из таких семейных вечеров дядюшка Джузеппе пошутил.

– Не будь мы в округе тихих плантаций, я бы счёл, что ты бегаешь на свидания.

Несколько часов к ряду я и Джеймс рассуждали о политике, спорили о Возрождении и счастливейших годах расцвета Римской империи. Он был глубоко начитан и в любом эпосе находил просторы для пытливых размышлений. Он знал каждый сокровенный момент автобиографий Гюго, Леонардо да Винчи и Рафаэля. Ироним Босх [10]в его понятии был провидец, написавший «Сад земных наслаждений», как легко понимаемую аллегорию контраста пагубных страстей современного мира, где идеалы поменяли лица и понятия. Караваджо[11] также причислялся Джеймсом к лику чувственности, и в особенности выделял его картину «Мальчик, укушенный ящерицей[12]». Джеймс говорил, что полотно напоминает ему няню, воспитывавшую его с раннего детства. Она всегда коверкала лицо в гримасе несмиримого ужаса, когда мальчик отказывался есть под предлогом несварения желудка. Не обошёл стороной и Браманте Донато[13]. Кемелли смеялся, что за божественное величие и неземную красоту собора Святого Петра [14]самому Браманте уготовлено знойное местечко гиены огненной. Ибо церковь должна не совращать души на сребролюбие, а наоборот – развенчивать их лучшие стороны посредством бедности.