Триумф и прах

После того, как семья Кемелли отобедала в доме Медичи, синьора Агостина захворала, затаив серьёзную обиду на мужа.

– Видит пресвятая Мадонна, ты жаждешь моей смерти! – рыдала она, обращаясь к Адриано Медичи.

Ей казалось немыслимым отдать падчерицу за посланника сатаны. Пусть в жилах Летиции не текла кровь Агостины, но свадьбу с тем, кого ненавидят четыре близстоящие дома, не пожелаешь и врагу.

Однако, авторитарность отца семейства незыблема. Адриано Медичи, отважно жестикулируя, уверял, что лучше осведомлен о путях к безграничному счастью дочери. В нём затаились честолюбие и корысть, понимая, что для всеобщего блага с Уильямом Кемелли можно и даже нужно иметь дело. Ему хотелось, чтоб его любимая дочь до конца своих дней ни в чем не нуждалась и обладала высоким положением в обществе, что обеспечило бы семейство Кемелли. Джеймс не был угоден Адриано, но не настолько, чтобы отказаться от такого выгодного предложения. К тому же на многих вечерах, где Джеймс показывал дурную сторону своего существа, Адриано не присутствовал. В своих рассказах Агостина значительно приукрашала хамство младшего Кемелли, и Адриано, зная это внушительное качество жены, затмевающее правду, верил ей в половину.

Я долгое время не сталкивалась с Каприс. С того дня, как Джеймс отверг её, она, должно быть, не показывалась на улице. Летиция – отнюдь, благодарила меня за содействие и постоянно звала в гости. Но я, нарочно избегая встречи с Каприс, вежливо отказывала Летиции убедительными отговорками. Ожидая скорейшего замужества, она была счастлива и не сильно огорчалась тем, что я перестала появляться в их доме. Её голова полностью заболела Джеймсом.

– Теперь-то он сумеет меня полюбить, – говорила Летиция, мечтательно улыбаясь.

В отличии от Летиции я не питала иллюзий относительно их союза.

– Ты правда полагаешь, что вы составите друг другу достойную пару?

Летиция недоверчиво взглянула, улыбаясь ещё нежнее.

– Ну конечно! Он увидит, как велики мои чувства, и скоро в его душе появится искра, затем разгорится пламя и в итоге образуется любовный пожар.

– А ты не думала, что искру легко затушить водой, задуть ветром, или по непонятным причинам она угаснет, так и не успев набрать должную силу? – спросила я.

– Как много бренной грусти в твоих мыслях, синьорина Изабелла! Я непременно сумею стать Джеймсу прекрасной женой и опорой. Он никогда не пожалеет об этом дне!

Летиция не могла сдержать счастья даже находясь за столом в гостях. В дивных её глазах поселился бесподобный блеск предвкушения радостного будущего.

– Что творится с дочкой Медичи? – спрашивала тётя Адалия Терезу. – Не будь её будущим супругом дьявол Кемелли, я бы предположила, что она влюблена. Но его нельзя полюбить!

– Ада, прошу! – махала руками Тереза. – Джеймс – чудесный мальчик, к тому же их семья благородна и очень богата. Летиция на всю оставшуюся жизнь будет в достатке, что нельзя не подметить – немаловажно для женщины.

Бурное обсуждение не замолкало во всём доме. Одним таким ненастным дождливым днем, сидя в комнате дяди, от безделья я занялась вышивкой, пока сам дядя Джузеппе листал газеты. Чтение литературы особенным образом умиротворяло его. Газеты, как правило, он всегда обрабатывал бегло, избирательно останавливаясь на вестях Европы и первооткрытиях; а книги, в особенности общепризнанную классику, превозносил, как божество. Ему приносило неуемное удовольствие разглядывать черно-белые снимки или иллюстрации на страницах прозы, а кроме того читать очень медленно и вдумчиво. Иногда я замечала, как прежде, чем открыть книгу, он нежно скользил пальцами по истрепанному переплету, обводя её взглядом со всех сторон с некой тоской и впечатлением, затем одевал очки, также нерасторопно поправлял их на переносице, чтобы те сидели, как влитые, и погружался в чтение. Казалось, в страхе растерять слова, написанные столбцами маленького шрифта, он намеренно сторонился бесед во время любимого дела.

– А что вы думаете о скорой свадьбе Медичи? – спросила я у дяди, когда он закончил листать газету.

Дядя посмотрел на меня поверх одетых очков.

– Адриано слишком расчетлив, чтоб упустить такой выгодный случай. Но младший Кемелли – человек кошмарный. Несмотря на знатные корни, интеллигентности в нём на грош, – дядя многозначительно покачал головой. – Боюсь, девочка натерпится с ним горя.

– А что если она воспылает к нему искренней любовью и будет счастлива рядом с ним? – спросила я.

– В таком случае это чувство продлится недолго. Нельзя жить вечно в любви, но можно в уважении, а Джеймса почитать не за что.

Венчание Джеймса и Летиции было назначено сразу после праздника урожая. Выходя ежедневно на веранду, я издали примечала Джеймса, совершающего конные прогулки на закате с величественной осанкой и назидающим взором. В один из таких вечеров, спускаясь во двор, я внезапно оступилась на лестнице и повредила без того хромую ногу. Врач – краснолицый тощий старичок – прибыл спустя полчаса.

– Я больше никогда не смогу ходить? – отчаянно спросила я, когда врач осматривал повреждение.

Он мельком взглянул на меня, а затем снова устремил взор на ногу.

– Это всего лишь сильный ушиб, синьорина! Нога может беспокоить месяц, другой. Я порекомендую одно средство, оно поможет ненадолго снять боль.

Он попросил дядю Джузеппе проводить его до двери. Как только они покинули комнату, я прислушалась к их тихим голосам в коридоре.

– Ну, Гуерино, как состояние Изабеллы? – осведомился дядя, находясь в крайнем переживании.

– Повторюсь, синьор Гвидиче, у нее сильнейший ушиб. Однако, в виду старого увечья спустя пару дней ей просто необходима физическая активность, иначе последствия будут плачевны.

Уныние накатило огромной волной, и несколько дней я не вставала с кровати. Боль только усиливалась, и чем меньше я двигалась – тем сильнее мучила нога. Я пала духом, а в голове крутились мутные безрадостные думы. Мне казалось, судьба предрешена, и до конца своих дней я обречена остаться прикованной к кровати. Моя беспомощность нагнетала стыд, и в таком скверном положении никто не приносил мне радости. Обеспокоенный моим моральным потрясением, дядя Джузеппе горько вздыхал, когда мы вместе распивали чай в моей комнате. Тереза металась, как ужаленная, чтобы успеть приготовить отменные кушанья, доблестно прибрать два дома и поухаживать за мной. Тётя Адалия, Антонио и Доротея много хлопотали на плантации. Урожай созрел щедрый, и работы на поле прибавлялось, потому они заходили редко, в основном перед сном.

Помнится, я скрытно радовалась, когда в обеденные часы ко мне не забегала Летиция, пышущая счастьем и охваченная суетой перед венчанием, или не заходила тётя Адалия после работ на виноградниках, чтобы доброжелательно сказать:

– Caro! Моё бедное дитя! Как много горя выпало на твою долю. Сначала детское увечье, теперь этот нелепый ушиб. Я схожу в церковь и вознесу молитвы Мадонне. Она смилуется над тобой!

Тетя Адалия сопереживала мне искренностью детей Божьих, а Тереза изливалась в пламенных речах сострадания. Порой я видела в её крупных глазах океаны слез, уничтожающие доброту моего нрава. Казалось бы, их заботливое участие в полной мере должно было льстить и приносить облегченное успокоение. Но со мной происходило обратное. Меня одолевали злость и презрение к ним за их сердечность, но в тот же час я ненавидела себя за то, что обрекла чудесных людей с открытыми сердцами и добрыми помыслами на страдальческие переживания. Под гнетом неблагоприятного прогноза лекаря дядя Джузеппе уговаривал меня ходить по комнате, но я, сделав один неуверенный шаг, мучилась нестерпимой болью и снова забиралась в кровать. Я теряла всякую надежду перебороть страх перед болью.