Триумф и прах

– Белла, мне правда жаль. Мы скоро выйдем замуж: я, Летиция… А тебе, наверно, крайне обидно смотреть на счастье других.

Слегка оторопевшая, я старалась проникнуть в пропасть бессовестных глаз Каприс. Она смотрела придирчиво и беспардонно, наглым взглядом бесчестия. Её тело было пропитано ядом, и тот яд, отравляющий речь и невинность движений, тотчас впитывался телом собеседника. Происходило заражение, и не менее обезоруживающая злость брала верх над телом пораженного. Каприс была неглупа и вполне могла сообразить, какую боль причиняет такими словами невольному игроку того антракта. Вероятно, она замыслила отомстить мне за то, что я лицезрела момент её великого позора.

– Ты знала, что женой Джеймса станет Летиция, а не ты! – неожиданно сказала я.

Каприс растерялась, пряча глаза. А я продолжила натиск.

– Ты наврала Летиции, что Джеймс женится на тебе, дабы нанести ей решающий удар, а ещё втянула в бесчестную игру доброе имя Терезы!

Каприс метнула гневный взгляд.

– Я не могла сидеть, сложа руки. Джеймс неровня ей. Летиция – ослепительный ангел, а Джеймс – сатана. И он обязательно её погубит.

– Неправда! Ты и не думала о сестре. Тебе хотелось досадить ей, и ты выбрала самый жестокий метод. Это гнусно и подло! Прежде, чем жалеть меня – пожалей лучше себя. Физическое уродство ничто по сравнению с моральным…

Вечером, когда домочадцы Гвидиче разбрелись по комнатам, я спустилась вниз в столовую, чтобы прочесть письмо Летиции. Там горел свет керосиновой лампы, а за столом сидела жена Антонио – Доротея. Гладко приглаженные волосы её были зачесаны назад в солидную прическу, а плечи прикрывал большой кружевной платок. Она немного сутулилась и, вероятно, пребывала в трепетных думах, поскольку шум моих шагов не заставил её обернуться. Я прошла мимо и села рядом, а Доротея смахнула рукой слезу, бегущую по щеке, и поспешно выпрямилась.

– Дороти, что случилось? – поинтересовалась я.

– Ничего особенного. Просто услышала музыку со двора и немного задумалась.

Она продемонстрировала улыбку: такую мягкую, безмятежную и счастливую. Но её лукавство только оживило мой интерес. Я никогда не замечала в ней неистовой грусти, а уж тем более не заставала в слезах.

Доротея была одной из тех людей, которыми нельзя ни восхищаться. Точнее не сказать: примерная мать семейства, обладающая набором отменных качеств. Встречая такого человека, сложно поверить, что перед тобой чистой воды идеал. Это сразу наталкивает на поиски порочных истоков внутри благочестивой натуры. Но в Доротее я не сыскала греховного. Она была разной в соответствии с ситуацией: нежной и целомудренной – когда возилась с детьми; любящей и доброй – с супругом; элегантной, изящной – при выходе в свет. Да и помимо аристократичного характера в ней присутствовала гармония души и тела. Её утонченную фигуру многие находили привлекательной. Она имела довольно приличные округленные формы. А красивое загорелое лицо Доротеи легко бы вписалось в эпоху Возрождения: над светло-изумрудными распахнутыми глазами парили изящные тёмные брови, и взгляд у неё был всегда томный, очень притягательный. Помнится, один приезжий художник родом из Венеции – Альфредо Риччи так увлекся благолепием синьоры, что попросил у Антонио разрешения написать портрет Доротеи. Но Антонио только что не поколотил наглеца.

– Она будто тень Мадонны! – приговаривал Альфредо. – Bellissimo[9]! Я беспомощно влюблён!

Доротея всегда держалась холодно в разговоре с другими мужчинами, а воздыхателей и вовсе сторонилась. Их счастливый союз с Антонио вызывал зависть. Они никогда не ругались, что делало их брак прочным, как гранит. Всякий раз, когда они спускались вместе по лестнице, и Антонио галантно подавал руку Доротее на последней ступени, я была готова отвесить низкий поклон за столь невероятную теплоту, которая исходила от четы. Вокруг них витала святая любовь!

Находясь на людях, Доротея всегда следила за беседой, чтобы своевременно положению вставить меткое словцо; речь её изливалась связным плавным водопадом. Она явно избегала случаев, когда могла кого-то невольно обидеть или унизить. Но в ту злосчастную минуту она явно хотела избавиться от моего присутствия. Мы не были близки – Доротея не воспринимала меня всерьёз в силу разницы в возрасте. Ее сердце что-то мучило, что-то неистовое и мятежное, но Доротея не собиралась открыться мне.

– Ну хорошо, – мягко сказала я. – Тогда приятных снов.

Доротея встала, сильнее закутываясь в платок. Взгляд её охладел. Она посматривала за пределы столовой, где открывался вид на кустарники двора Кемелли.

– Да поможет нам святая Мадонна… – рассеяно произнесла она, уходя.

Я осталась недоумевать, глядя Доротее вслед. Налаженное годами равновесие в доме было нарушено, и то ощущалось с каждым днем всё сильнее... Вскрыв две половинки конверта, я достала надушенные листы, сложила их вместе и бегло пробежалась по строчкам.

«Дорогой Джеймс!

Я снова пишу в надежде, что Вы найдёте хоть немного времени, чтобы прочесть минорный вопль вашей рабы… Джеймс, Вы холодны со мной и беспощадны! Я не в силах больше сдержать порыв рыдающего сердца. Оно бьется лишь потому, что рядом вы.

Каприс – моя сестра, и она великолепна! Если Вы любите её, как я люблю Вас – то я не посмею осудить Вас, и будьте счастливы. Но если Вы не питаете к ней никаких чувств, прошу, не женитесь на ней и не отвергайте моей любви! Иначе я просто умру…

С уважением к Вам, Летиция Медичи.»

Напыщенность слов Летиции заставила моё тело передернуться. Любовь создана для украшения женщины, но как примитивно смотрится такое украшение, когда женщина создана для безмерной власти любви. Я увлеклась размышленьями. Неужели Летиция правда готова положить конец своим дням на земле из-за безответной любви? Неужели готова отказаться от возможности наблюдать, как благодатное солнце появляется на востоке и садится королем на роскошный трон вселенских красок: красных, пурпурных и золотых? Неужели согласна расстаться с прелестью природных красот, отрекаясь от пения птиц, воодушевленных миром, от шелеста увядающей листвы или рокота морского прибоя? Неужели мыслит пройти свой путь, не познав особого вкуса даров, коими располагает только женщина: чудо сотворения новой жизни в её утробах и нерушимое понимание, что нет ничего прекрасней, чем счастье видеть, как родные глаза твоего чада неустанно ищут тебя в толпе? Я не верила Летиции. Её поведение больше расценивалось, как способ привлечь внимание Джеймса, как вызов жалости по отношению к себе, что являлось для неё светом во тьме ночной. Я как прежде не понимала, зачем Джеймс Кемелли настоял на прочтении письма. Оно было сугубо личным, и после прочтения мне стало гадко и грустно на душе.

Пока я задумчиво водила пальцами по конверту, издалека донеслась музыка. То была легкая, лирическая скрипка. Я потушила лампу, в кромешной темноте пересекла столовую и, прислушиваясь к звукам, остановилась подле отворенной двери, ведущей во двор. Благодаря ветру мелодия слышалась урывками, но не было сомнений, что она исходила со стороны дома Кемелли. Мгновение я посмотрела вверх. Чистое небо напоминало сокровищницу, где вместо алмазов теснились мерцающие звезды. Луна, полная и сияющая, точно святая лампадка во славу Божью, опускалась благодатным светом на виноградные плантации и шумящие кроны деревьев на холме. Мое сердце наполнил гнетущий трепет. Но не от поэзии ночи – так всепоглощающе воздействовала скрипка! Душа волновалась, дрожала, металась в буйном страхе, и унять её было невозможно! Затем будоражащая патетичность сменилась тоской, которая возвращала телесный дух на миллионы лет назад. Я не понимала, что тревожило меня. Это чувство было необъятно, от него хотелось избавиться! В тех жутких нотах пустоты различался стон не безжизненной скрипки, а стон души, утопающей в реке ненастья. Но помимо того ощущалось непоколебимое торжество. Словно от момента, когда жизнь взяла верх над смертью! Я задохнулась от избытка чувственности!