Страница 40 из 47
Привыкшая к восхвалениям, к напыщенным одам, в которых воспевалось блаженство подвластного ей народа, сейчас она гневно порочила все добрые побуждения Радищева.
"Сочинитель ко злости склонен, - продолжала писать Екатерина. ...подвиг же сочинителя, об заклад биться можно, по которому он ее написал, есть тот, для чево вход не имеет в чертоги; можно быть, что имел когда ни на есть, а ныне не имея, быв с дурным и, следовательно, неблагодарным сердцем, подвизается пером".
Императрица клеветала на Радищева, стараясь придать своей клевете правдивый вид ссылкой на то, что труд автора появился якобы вследствие зависти к вельможам, имеющим доступ в царский дворец. В душе своей она все же сознавала, что это совсем не так. Екатерина понимала, что Радищев является убежденным врагом самодержавия. Из каждой строки его сочинения проступала жгучая ненависть к крепостному строю. Особенно разгневала царицу ода "Вольность", в которой звучал явный призыв к расправе с монархией.
"...ода совершенно явно и ясьно бунтовской, где царям грозится плахою! - возмущенно отметила императрица. - Кромвелев пример приведен с похвалою. Сии страницы суть криминального намерения, совершенно бунтовский, о сей оды спросить сочинителя, в каком смысле и кем сложена".
Да, ода "Вольность" не походила на слащавые оды придворных пиитов!
В главе "Медное" Екатерина увидела призыв к крепостным, поднимающий их на восстание. К этой странице она сделала свое заключение: "то есть надежду полагает на бунт от мужиков".
Скрывая истинное положение крепостных в России, царица с цинизмом заметила на странице сто сорок седьмой: "едит оплакивать плачевную судьбу крестьянского состояния, хотя и то неоспоримо, что лутшее сюдбы наших крестьян у хорошова помещика нет по всей вселенной".
Главу за главой, страницу за страницей прочитала она книгу Радищева и на полях ее написала свои краткие, но злые замечания.
Закончив чтение, она вызвала Храповицкого. Он тихо вошел в кабинет и стал у стола в угодливой позе. Императрица долго не поднимала на статс-секретаря своего взора. Однако придворный по выражению лица Екатерины догадался об охватившем ее глубоком волнении.
- Что полицмейстер? - коротко, энергично спросила она.
- Он ведет со всем усердием полицейское дознание, ваше величество.
- Вели скорее кончать и передать все Шешковскому. Надо спешить.
Храповицкий понял, к чему клонится дело. Перед его глазами встала Тайная канцелярия и ее начальник Шешковский - подвижной старик с колючими, злыми глазами. Этот льстивый человек с елейными, сладкими речами в душе ненавидел всех и преданно служил только одной императрице, в знак верности которой он повесил в допросной на самом видном месте портрет ее с собственноручной надписью:
Сей портрет Ее Величества
Есть вклад верного ее пса
Степана Шешковского.
Весь Петербург, в том числе и Храповицкий, боялся этого садиста. Статс-секретарь дрогнувшим голосом спросил Екатерину:
- Будет исполнено, ваше величество. Неужто так страшен сей сочинитель? Кажись, он немощен и пребывает в бедности...
Императрица поднялась с кресла. Внимательно глядя на Храповицкого, она с негодованием сказала:
- Он бунтовщик, страшнее Пугачева! Возьмите! - протянула она книгу и свои пометы статс-секретарю и добавила: - Передайте, кому подобает!
Храповицкий принял врученное и с бьющимся сердцем покинул кабинет государыни. Он почувствовал, что судьба Радищева уже решена.
"Кнутобоец Шешковский не выпустит жертву из своих жестоких рук!" - со страхом подумал он.
Обер-полицмейстер рьяно занялся следствием. Он установил, что книга недавно продавалась в Гостином дворе, по Суконной линии, в магазине книгопродавца Герасима Зотова. Купца схватили и с пристрастием допросили. Бледный, перепуганный, он повинился:
- Верно, я продавал сию книжицу. Но, господин полковник, я по глупости своей не мог думать, что она противная правительству. Если изволите, ваша милость, взглянуть то увидите, что на ней имеется помета цензуры Управы благочиния. Да и говорено мне, что вы сами изволили разрешить ее печатание...
- Цыц! - побагровев, прикрикнул на него обер-полицмейстер. - Не о том тебя спрашиваю! Сказывай, кто писал книгу?
- Батюшка мой, истинный бог, не ведаю о том! - упал на колени Зотов.
- Ну, коли не ведаешь, сгною в каземате до той поры, пока не откроешься! - пригрозил полковник. - Готовься, борода, на каторгу!
Книгопродавец понял, что с ним не шутят. После раздумья признался:
- Наши гостинодворцы и писаря Радищева сказывали, что книга-де эта печатана в его типографии.
- Радищева? Давно бы так! - одобрил полковник. - Теперь поведай мне, голубь, сколько у тебя было книг и кто купил их?
Герасим Зотов задумался. Обер-полицмейстер тем временем прикидывал:
"Втянуть продавца или освободить? Если привлечь, то, чего доброго, лишним словом напомнит, что я разрешил цензурой..."
Постепенно гостинодворец вспомнил и назвал фамилии некоторых покупателей. Полковник велел писцу записать адреса и послать полицейских отобрать книгу.
- А всего, барин, поручено мне было двадцать пять книг, - разъяснил Зотов.
- Молись богу, что по чистоте признался. Иди прилавку да гляди в оба; другой раз на моей стезе больше не попадайся!
Перепуганный книгопродавец поторопился убраться из полицейского управления.
Обер-полицмейстер на этом не успокоился: он вызвал и допросил таможенных служащих, писарей и слуг Радищева. Было установлено, что надзиратель Царевский, обладавший красивым почерком, по просьбе Радищева переписал начисто рукопись "Путешествия из Петербурга в Москву", которое автором было закончено еще в декабре 1788 года. Другой таможенный служащий Мейснер отнес переписанную рукопись в Управу благочиния и, не объявляя фамилии сочинителя, сдал ее для цензуры. Тем временем Радищев, урезывая себя в самом необходимом, приобрел у типографа Шнора частично за наличные, частично в долг необходимое оборудование типографии. В ней и набирал сочинение таможенный досмотрщик Богомолов, а в том ему помогали слуги писателя Давид Фролов и Петр Кутузов.