Страница 41 из 47
О собранных материалах обер-полицмейстер дол о жил Екатерине, и дело без задержки направили в Тайную канцелярию.
В июне Радищев с детьми и свояченицей Елизаветой Васильевной находился на даче. Все же до него дошли неблагоприятные слухи; от слуг он дознался о вызове их к обер-полицмейстеру и понял, что на него надвигается гроза. Как ни тяжело было, он собрал готовые экземпляры сочинения и сжег их. Это, однако, его не успокоило. С каждым часом душевная тревога усиливалась от сознания того, что будет с четырьмя детьми-сиротами, если вдруг его арестуют. Правда, Елизавета Васильевна опекала их, как родная мать. Но кто знает, как она воспримет столь жестокий удар судьбы?
Предчувствие Радищева оправдалось: 30 июня, когда над окрестностями пылал золотой закат, на дачу прикатила черная закрытая карета. Из нее вышли два бравых усатых унтера и, не обращая внимания на слезы Елизаветы Васильевны и плач детей, произвели тщательный обыск. Не найдя ничего подозрительного, они арестовали Александра Николаевича, увезли его в Петропавловскую крепость и заключили в сырой, холодный каземат с грузными каменными сводами. Было поздно. В узкую амбразуру, забранную железной решеткой, струилась скупая полоска белой ночи. Этот призрачный, скудный свет еще сильнее подчеркивал мрачность обстановки. Каменная темница походила на могилу, в которой гасли все звуки. Мысль о детях все сильнее и сильнее терзала Радищева. Однако, несмотря на внезапный тяжелый удар, он не впал в отчаяние. Стоя лицом к лицу перед Тайной канцелярией, узник решил держаться твердо.
Всю ночь он сидел в глубоком раздумье перед узкой полоской трепетного света и не заметил, как серебристое сияние сменилось розовым отсветом, а затем перешло в золотистое. Утром пришел конвоир, и заключенного по глухим коридорам отвели на допрос.
У дверей большой комнаты с низкими каменными сводами стояли часовые. За столом, покрытым зеленым сукном, сидел Степан Шешковский. Его пронзительные серые глаза впились в Радищева. Узника подвели к столу. Тихим, вкрадчивым голосом начальник Тайной канцелярии стал допрашивать.
- Безмерны сердечность и милости нашей всеславной государыни, - елейно начал Шешковский. - Неизреченна ее терпимость. Полагаясь на чувствительное сердце монархини, сказывай всю правду, и тем ты облегчишь свою участь!
Александр Николаевич поднял голову, посмотрел на палача.
- Я готов говорить истину и признаюсь охотно в превратностях моих мыслей, если меня в том убедят, - спокойно сказал он.
Рысьи глаза Шешковского сверкнули. Не изменяя слащавого тона, он снова спросил:
- Итак, ты взывал к мщению, поднимал на бунт холопов?
Радищев, глядя в колючие глаза, ответил:
- Я не имел намерения содействовать народному восстанию. Писано мною все ради славы сочинителя.
- Так, так, - шепеляво, ласково сказал Шешковский. - Кто сему поверит, ежели книга вышла без имени?
- Пытался уяснить, насколь гожусь я в сочинители.
- Врешь! - ударил кулаком по столу начальник Тайной канцелярии. Говори правду! - Он поднялся с кресла и подошел к узнику.
Несмотря на старость, Шешковский обладал большой силой. Людская молва приписывала ему жестокую славу. Сказывали, что он страшным ударом в подбородок выбивал зубы, любил тешиться страданиями жертвы при пытке.
Он прошипел в лицо Радищева:
- Или пытки захотел?
Александр Николаевич не дрогнул и смело ответил:
- Душевные пытки страшнее телесных. Истинно говорю вам, что меня томила страсть повторить сочинителя Стерна. Читана мною с великим удовольствием книга оного "Сентиментальное путешествие".
- Так ли? - прищурив жесткие глаза, сказал Шешковский. - Ведомо мне, что твое писание не схоже с писанием господина Стерна. Не безвинное странствование затеяно тобою для сладостных размышлений и приятных воздыханий, а в сем "Путешествии из Петербурга в Москву" стремишься ты к другому, чтобы зажечь гнев против государыни! - Он снова вернулся к столу, уселся в кресло и выдвинул ящик. Из него он извлек знакомую книгу. - Вот она! Истинно сказано: что написано пером, того не вырубишь топором!
Он перелистал книгу, внимательно всматриваясь в пометки, сделанные на полях царицей. Радищев не знал об этом и не обратил внимания на листики, стопкой лежащие на зеленом поле стола. Шешковский обласкал их рукой и, чувствуя за своей спиной государыню, резко вымолвил:
- А ода "Вольность" против кого направлена? Что скажешь в ответ?
- В сей оде имелись в виду худые цари Нерон и Калигула, - отозвался допрашиваемый и по зловещему шепоту начальника Тайной канцелярии догадался, что тот ему не верит.
Шешковский холодно и бездушно тянул допрос, стремясь только к одному: продлить терзания Радищева. На лбу заключенного выступил пот. Александр Николаевич понимал, что опытный и беспощадный кнутобоец Шешковский будет до последнего изматывать его душевные силы. Все же, чем больше домогался признаний страшный инквизитор, тем упорнее и решительнее становился Радищев.
- Не имел ли сообщников к произведению намерений, в сей книге изображенных? - допытывался Шешковский.
Радищев поднял большие выразительные глаза и отрицательно покачал головой.
- А мартинистом был? - упрямо спрашивал с бесстрастным лицом страшный старик.
Александр Николаевич не любил масонов, которых в Петербурге по фамилии одного из их руководителей - Сен-Мартена - называли мартинистами, и решительно ответил:
- Мартинистом не токмо никогда не был, но и мнение их осуждаю!
- Вот ты поведал мне, что ценсор разрешил к печати твое писание, господин сочинитель, - с ядовитой улыбочкой продолжал мучитель. - А не прибавил ли чего-нибудь после ценсуры?
Радищев с достоинством ответил:
- Менял некоторые речения для ясности слога. Сущность моего писания после ценсуры не изменял.
- Так, так, - одобрительно кивнул Шешковский, и глаза его устало закрылись. Наступило молчание. С минуту инквизитор сидел безмолвно и неподвижно, усиливая тоску заключенного.
Наконец он поднял веки и взглянул на книгу с пометками царицы. Екатерина знала об изменениях, произведенных автором после цензуры, но назвала их "бесдельством".