Страница 27 из 47
- Э, нет! При ней неизвестное лицо, которое именует себя польским графом и мужем сей особы!
- Так ли это? - недоверчиво спросил Демидов.
- Бабушка надвое сказала. Известно только, что она и от полковника сбежала, появилась в Варшаве, вскружила многим головы и очаровала принцессу Нассаускую. Сия принцесса повезла ее в Париж, где красота прекрасной фанариотки пленила многих... И вот она теперь здесь!
- Что же она тут ищет? - дрогнувшим голосом спросил Николай Никитич. Она видела светлейшего? Понравилась ему?
- Нет, она еще не видела князя, не попалась ему на глаза. Я не допустил ее. Боюсь...
- Неужели так страшно? - наивно спросил Демидов.
Энгельгардт презрительно сжал губы, промолчал.
- Эта особа прибыла из Франции. А граф, видимо, вовсе не граф. На какие средства они живут? Что им в Санкт-Петербурге нужно? Положение главнокомандующего обязывает нас, Демидов... Вы поняли меня? - пытливо взглянул он на адъютанта.
- Догадываюсь! - упавшим голосом отозвался Николай Никитич.
В приемной на камине тикали часы. Демидов взглянул на стрелки и с потухшим видом поднялся. Смущенный, он уехал домой и весь день с тревогой бродил по комнатам. А когда над Петербургом опустилась ночь, Николай Никитич велел заложить карету и отправился на Садовую, к знакомому дому.
Сухая старуха, со строгим лицом, в белом чепце, открыла дверь и провела Демидова в уютную гостиную, стены которой были крыты розовым штофом. Взволнованный офицер вынул из-под плаща ларец и осторожно поставил на стол. Долго, очень долго он сидел в одиночестве. В глубокой тишине отчетливо стучало сердце. И вот наконец после томительного безмолвия за стеной послышался шорох, дверь бесшумно открылась, и в облаке белоснежных кружев появилась прекрасная фанариотка...
Взгляд прелестницы упал на черный ларец, и глаза ее мгновенно зажглись шаловливым огоньком. Адъютант перехватил ее взгляд и, весь красный, дрожащий от волнения, раскрыл ларец и вынул алмазное ожерелье. В ярком живительном потоке света брызнули синеватые искры, и драгоценные камни заиграли переливами радуги.
- Какая прелесть! - Очарованными глазами гречанка впилась в сверкающее ожерелье.
Демидов молча подошел к ней и бережно надел драгоценности на ее смуглую шею. На теплой коже самоцветы вспыхнули жарким огнем. Гречанка подбежала к зеркалу и, околдованная переливами красок, долго любовалась сказочными камнями. Охваченная восторгом, сияющая, она, как ребенок, радостно захлопала в ладоши:
- Смотри, смотри, как сияют!
Демидов подошел к ней, желая обнять, но прелестница протянула руку, и он покорно поцеловал ее. Жеманясь, она пригрозила ему:
- Больше ни-ни!
- Разве это вся награда? - разочарованно спросил он.
- Не сердись, мой мальчик! - ласково посмотрела она. - Нельзя!
Гвардеец вспыхнул и решительно двинулся к ней...
В этот миг распахнулась дверь, и на пороге появился низенький лысый человечек в бархатном камзоле. Он почтительно поклонился Николаю Никитичу.
- Ах! - с фальшивым испугом вскрикнула прелестница. - Мой муж. Знакомьтесь!
Демидов холодно раскланялся и, недовольный, молча уселся в уголок. Она подошла к мужу.
- Займитесь гостем, граф! - прощебетала она и упорхнула из комнаты.
"Граф" уселся в кресло. Рассеянным взглядом он бродил по комнате, не нарушая молчания. Так, безмолвные и отчужденные, они просидели несколько минут и разошлись.
Чувствуя себя обманутым, Демидов, сбегая с лестницы, оскорбленно думал:
"Нагло надули! Опростоволосился! Так тебе и надо!"
Ему хотелось броситься обратно, схватить "графа" за воротник и тряхнуть. Но кто знает, кто там еще стоит за дверями? Боясь скандала, бичуя себя, он сошел к подъезду, уселся в карету и, разочарованный, поехал в Семеновский полк.
Предстояла разлука с Петербургом и друзьями. С прощальной попойки у Свистунова Николай Никитич вернулся на рассвете в дедовский особняк. В голове шумело, глаза застилала хмельная одурь.
Утро было прохладное, окрашенное в сиреневые цвета. Догорали последние звезды. Столица досыпала сладкий сон. На востоке в небе вспыхнули первые отблески поздней зари. Наступал тихий день.
Демидов выбрался из кареты и, пошатываясь, стал подниматься на крыльцо. Заспанный слуга, старик с лиловым носом и седой щетиной на щеках, в помятой ливрее, распахнул дверь и обеспокоенно взглянул на хмельного хозяина.
В доме шла суета. Николай Никитич пытливо посмотрел на слугу:
- Что случилось?
В живых, умных глазах старика выразилось недовольство.
- Беда, барин! В дом забрался лиходей! - угрюмо пробурчал он и опустил голову.
- Что за лиходей? - пошатываясь, спросил Демидов. Он толкнул слугу и торопливо поднялся в покои. В дальней комнате раздавались громкие голоса и ругань. Гвардеец подошел к знакомой горнице, в которой стоял чугунный шкаф, и распахнул дверь. На скамье, со связанными на спине руками, сидел Филатка, а с боков его стояли два полицейских будочника. За столом расположился усатый пристав и усердно писал. Растрепанный, без парика, лысый Данилов, завидя Демидова, обрадовался:
- Вот и сам барин!
- Батюшка! - слезно взвизгнул Филатка и повалился хозяину в ноги. Батюшка, спаси и огради меня от сей нечисти! - вопил он; у него из носа обильно сочилась сукровица.
- Ну-ну, ты, гляди! Двину! - угрожающе сжал кулаки Данилов. - Сумел грабить, изволь по совести и ответ держать!
- Грабителя нашли во мне, окаянные! Батюшка, Николай Никитич, скажи им, балбесам, что невиновен я. Век у Демидовых жил, и ни одной пушинки не пристало! - не унимался Филатка.
- Молчи, ворюга! - выкрикнул управитель конторы и показал на чугунный шкаф. - Оглядел и вижу - печатка долой. И ни шкатулки, ни самоцветов!
- Дело ясное, господин! - откашливаясь, встал из-за стола полицейский пристав и, не сводя глаз с Демидова, отрапортовал: - Доказуемо! Сей плут найден хмельным в комнате. Несомненно, он в шкафу хозяйничал. Драгоценности, господин, растаяли, яко дым! Кто в сем виновен? Ясно, сей пьянчуга и хват!
- Слышали? - со слезами выкрикнул дьячок. - Ни ухом, ни слухом не ведаю. Одна беда, хмельным забрел в горницу и проспал тут. А кто и что, не ведаю. Батюшка, прикажи освободить. Избавь от позора!