Страница 46 из 57
— Да пошутил я, пошутил! Я мимо банка проезжал, смотрю, из машины дым столбом валит. Хотел остановиться поорать, но там мест чтобы припарковаться рядом не было. — Фыркнул этот сучий адвокат. — Твой любимый цвет?
— Э-э… что с тобой, Антон? Я сегодня тебя вообще не понимаю.
— Цвет.
— Не знаю я. Смотря где. Зеленый наверное. Или голубой. А что?
— Да ну. Зеленый Ягуар как-то не то. И голубой тоже. Может, красный? Белый пачкается быстро, меня на мойках уже каждые два дня по привычке ждут. Черный цвет шикарный, конечно, но только первые полгода, потом заебешься полировать, да и у черных тачек черный салон чаще. Мне бежевый больше по вкусу. Хотя тоже, зараза, пачкается быстро… ну красный, так красный.
И он отключился. Что это вообще сейчас было? Я с отпавшей челюстью смотрела на замолчавшую трубку в своей руке. Которую тоже он подарил. И где-то глубоко внутри зародились сомнения. Которые прорастали и крепли в нехилые такие подозрения, ибо как-то странно это все. Это не просто щедрость. Это как будто… откуп, что ли. Хотя я понимаю, что для него это не такие уж и суммы. Вчера вечером, когда я устроилась на его груди, готовясь провалиться в сон, позвонил Зимин и попросил два с половиной рубля занять до зарплаты. Я еще удивленно спросила, что могло случиться, что Славка звонит в полдвенадцатого из-за двух с половиной тысяч рублей.
— Два с половиной миллиона, Лен. — Усмехнулся Антон и, встав с кровати, пошел в свой кабинет. — Зимины у нас очень любят недвижимость. Особенно за границей. Видать либо арендная плата пришла раньше, либо Славка снова позарился на очередную жилплощадь.
— Пиздец, это ж сколько у него зарплата, если он до нее занять просит? — Облокачиваясь плечом о косяк двери его кабинета, я удивленно смотрела, как он набирает код на сейфе.
— Помнишь Лешу в Эмиратах? Леша поставил здесь прекрасный бизнес и переехал. Мы как бы заместители что ли. Зарплата хорошая, нервов правда много уходит. К тому же у Славика конторка своя есть, тоже прибыльная. Да и у меня с этой адвокатской практикой дела неплохо идут. Хотя, конечно, заебывает на несколько фронтов пахать. — Он достал из сейфа счетную машинку и поставил на стол. — Выматывает такая жизнь. Но пока силы и время есть нужно работать на безбедную старость и будущее своих детей. Двоих хочу. Пацанов. С моим мозгом и твоей красотой. Мир нагнут. — Антон устало усмехнулся, не глядя на меня и запуская пересчет купюр. — Потом можно принцессу, когда парни подрастут. Чтобы защищали, когда я старенький буду и ружье держать разучусь. А у тебя чугунная сковорода будет вывалиться из рук.
— С тобой все в порядке? — сдерживая улыбку, спросила я, стараясь не выдать нежности кольнущей сердце.
— Да. Детей люблю просто. Правду говорят, чем мужик старше, тем больше детей хочет. А мне скоро третий десяток разменивать. — Антон перетянул резинкой пересчитанные купюры, написав сумму пачки на первой банкноте. — И я очень хочу. От тебя.
Я снова безотчетно улыбнулась при этом воспоминании. Дождь начал накрапывать, нужно ехать, а то дворники у меня куцые только воду по лобовому развозят. Я только собиралась выезжать, как снова зазвонил телефон. Номер неизвестен. Решив повременить с выездом с парковки, ответила на звонок.
— Лен, дай мне минуту. — Узнала этот голос и помертвела.
Застыла. Напряглась. Не поняла вообще, что происходит. Это же нереально. Такого априори быть не должно. А Вадик продолжал:
— Ленка, я знаю, что не простишь. Я тот вечер очень смутно помню, какой-то херни обожрался, все рваными вспышками приходит. Сначала думал, может меня глюкануло так, потом понял, что нет. — Судорожный, неверный вдох и краткая пауза, пока я пыталась собраться с разлетающимися мыслями. — Лен, мне… стыдно очень. Правда. Я прошу тебя меня простить, хотя знаю, что такое не прощают. Просто… хочу, чтобы ты понимала, что я сам охуел от себя… — Голос Вадика задрожал и сорвался, но он быстро взял себя в руки и неуверенно, с болью в негромком голосе, продолжил, — Лен, мы друг другу чужие совсем, я знаю, да, чужие. Просто… мне так стыдно. Так, блять, стыдно! Я себя удавить готов. Никогда бы не сделал, если бы не наркота. Ленка… — в его интонациях было такое отчаянное, почти испуганное сожаление содеянному, что это прошило все мое сжавшееся на сидении тело. — Меня посадили опять. С наркотой поймали. Так мне, уебку, и надо. Я даже не думал возражать. Просто я здесь долго не протяну с моим-то здоровьем и зависимостями. — Его голос снова затих на краткую паузу, чтобы потом с тенью страха зазвучать снова, — знаешь, когда к порогу подходишь, время как будто вспять поворачивает. Жизнь отматываешь и понимаешь, как много всего не сделано и ещё больше того, что я уже не исправить. Мне правда плохо от того, что я сделал тебе. И я заслужил такой конец, как есть, заслужил.
У меня задрожали руки, из глаз почему-то покатились слезы. Я знала эти интонации. Я их слышала. Когда Вадик в первый раз пытался завязать и просил у десятилетней меня и пятнадцатилетней Гельки прощения. В тот день он починил двери в доме и убрался, выгнав бабку в сарай. А когда мы с Гелькой пришли из школы нас ждала жаренная картошка. Недосоленная, местами сыроватая, на свином сале, потому что масла не было, но со шкварками. Самая вкусная картошка в жизни. И пока мы с Гелькой, вжавшись друг в дружку, настороженно следили за ним из-за стола, с недоверием глядя на сковородку перед собой, Вадик дрожащим, искренним голосом просил прощения. Клялся, что завязывает. Что больше никогда не начнет. Что мы родные и он нас в обиду больше не даст. Гелька заплакала первой и сдалась. А позже и я, с неверием обнимая худое тело Вадика, и понимая, что это брат. Что у меня есть большой и сильный старший брат, который сейчас утирает слезы вины со своего лица и тихим голос просит у меня прощение, целуя в макушку. Просит так, что доверчивое детское сердечко наивно прощает и пылает надеждой, что он все исправит. Что он будет рядом, как Гелька, и никто нас больше не тронет. Вадик тогда был самим воплощением вины и отчаяния. Как сейчас. Правда, продлилось это всего два дня. Но эти два дня отпечатались в памяти.
Дура. Возьми себя в руки. Выдох, сквозь стиснутые зубы, и осознание, как трещит плотина, удерживающая ледяные, непростительные воды прошлого.
Но воспоминания разбередили душу, вызвали из темных уголков души все то, что я тщательно туда загоняла. Пытались сорвать опечатанные двери и впустить гребанную надежду, которая взорвала бы мои обещания самой себе, и беспощадно изрезали душу острыми осколками. Нельзя так. Нельзя этого позволить. Он враг. И всегда им был, что бы он сейчас не говорил. Но губы сковало жалким таким по-женски идиотским ожиданием.
— Ночью снилось, как я тебя с Гелькой на день города повез. — Его вторая попытка завязать, второе лучшее воспоминание моего детства, вызвавшее болезненный отклик далеко в душе. — Помнишь, как ты липла к окну старого ПАЗика и смотрела, почти не моргая. Гелька все хихикала, а я ее одергивал, чувствуя вину, что ты кроме задрипанной деревни больше ничего и не видела. Лето только кончалось, так тепло было на улице, пахло вкусно… Концерт помнишь на площади? Я тебя еще на плечи посадил, чтобы лучше видно было. И фейерверки потом… Гелька тебе уши зажимала, чтобы ты не боялась, а ты так смешно зажмуривалась при каждом хлопке и тут же глазища открывала, улыбалась и смотрела на огни в небе. Наверное, это лучшее воспоминание в моей жизни. Я и две сестренки. На празднике… Мне так стыдно, что я не пошел дальше по этому пути, что снова сорвался, а ведь все могло сложится совсем иначе. Все из-за меня, господи…
С моих губ сорвался всхлип. Я испуганно зажала себе рот рукой, почти ничего перед собой не видя из-за застилающих глаза слез. В душе все перевернулось, напряглось до состояния натяженных струн, порезав мои обеты самой себе, потому что я хорошо помнила этот день. Мне одиннадцать было. Я уже думала, что большая, но мне так нравилось идти по заполненным людьми красивым улицам под руку со своим старшим братом. А Гелька шла рядом с розовым воздушном шариком и ела сладкую вату, трепя меня по голове липкими от ваты пальцами. Я жаловалась Вадику, он пробовал возмутиться, но Гелька, скуксившись и ему волосы стала трепать. И так хорошо было, так весело и в то же время спокойно… Концерт потом еще, слов песен было не разобрать, но я восторженно смотрела на сцену с поющими людьми, крепко обнимая голову Вадика, чтобы не свалиться с его плеч. Мне кажется, он тогда выступления и не видел. Да ему это и не важно было. Он иногда щекотал мои стопы, заставляя дергаться и смеяться. Гелька тут же подскакивала сзади, боясь, что я свалюсь с Вадика. Он хохотал и отстранял ее руки, предлагая мне потрепать ее за волосы в отместку, всовывая в мои пальцы остатки сладкой ваты, она возмущенно уворачивалась, и он, крепко держа мои ноги на своих плечах, срывая восторженно-испуганные визги с моих губ, пытался ее догнать.