Страница 151 из 204
Марколина тоже слушала его внимательно, но с таким выражением, словно ей читают вслух занимательную книгу. Она знала, кто сидит перед ней, человек, мужчина, сам Казанова, переживший все эти приключения и еще многие другие, о которых он не рассказывал, возлюбленный тысячи женщин, но по лицу ее нельзя было это прочесть. Совсем иное выражение светилось в глазах Амалии. Для нее Казанова остался тем же, что и прежде; для нее голос его звучал так же чарующе, как шестнадцать лет назад, и Казанова чувствовал, что стоит ему только сказать слово, а может быть, и того меньше, чтобы по первому его желанию возобновилась прежняя интрига. Но что значила для него сейчас Амалия, если его влекло к Марколине, как никогда ни к одной женщине до нее? Ему казалось, что сквозь облекающее ее матовым блеском платье он видит ее обнаженное тело; ее юная грудь, как расцветающие бутоны, стремилась ему навстречу, а когда она наклонилась, чтобы поднять упавший на пол платочек, воспламенившееся воображение Казановы придало ее движению такой сладострастный смысл, что он чуть не упал в обморок. От Марколины не укрылось ни то, что он, рассказывая, невольно запнулся, ни то, что его взгляд зажегся странным огнем, но в ее глазах он прочел внезапное удивление, настороженность и даже промелькнувшее отвращение. Казанова быстро овладел собой и уже был готов с новым воодушевлением продолжать свой рассказ, как в комнату вошел тучный священник. Хозяин дома, здороваясь с ним, назвал его аббатом Росси, а Казанова сразу узнал в нем того человека, с которым он встретился двадцать семь лет назад на купеческом судне, направлявшемся из Венеции в Кьоджу.
- У вас была тогда повязка на глазу, - заметил Казанова, редко упускавший случай блеснуть своей превосходной памятью, - и какая-то крестьянка в желтом платке посоветовала вам воспользоваться целебной мазью, случайно оказавшейся у молодого аптекаря с очень хриплым голосом.
Аббат кивнул головой и, польщенный, улыбнулся. Но затем с лукавым видом подошел вплотную к Казанове, точно хотел сообщить ему какую-то тайну, однако сказал громко:
- А вы, господин Казанова, находились в числе участников свадебного торжества... не знаю, были ли вы случайным гостем или шафером невесты; во всяком случае, невеста бросала на вас гораздо более нежные взоры, чем на жениха... Поднялся ветер, чуть ли не буря, а вы стали читать какое-то весьма смелое стихотворение.
- Шевалье сделал это, разумеется, только для того, чтобы укротить бурю, - сказала Марколина.
- Такой волшебной силы, - возразил Казанова, - я себе никогда не приписывал, но не стану отрицать, что когда я начал читать, никого уже больше не тревожила буря.
Девочки окружили аббата, заранее зная, что будет, а он пригоршнями вытаскивал из своих бездонных карманов всякие лакомства и толстыми пальцами клал их детям в рот. Тем временем Оливо со всеми подробностями рассказывал аббату о своей неожиданной встрече с Казановой. Амалия как завороженная не сводила сияющих глаз с властного смуглого лица дорогого гостя. Дети убежали в сад; Марколина поднялась с места и смотрела на них в открытое окно. Аббат передал поклон от маркиза Чельси: если здоровье ему позволит, он приедет вечером вместе с супругой к своему дорогому другу Оливо.
- Очень удачно, - ответил тот, - таким образом, в честь шевалье для игры соберется приятная маленькая компания; я жду также братьев Рикарди; Лоренци тоже приедет; дети встретились с ним во время его верховой прогулки.
- Он все еще здесь? - удивился аббат. - Еще неделю назад говорили, что он должен вернуться в полк.
- Маркиза, должно быть, выхлопотала ему у полковника отпуск, - смеясь, заметил Оливо.
- Удивительно, что в такое время Мантуанским офицерам разрешают отпуск, - вставил Казанова. - Два моих знакомых офицера - один из Мантуи, другой из Кремоны, - стал он придумывать дальше, - выступили ночью со своими полками по направлению к Милану.
- Разве начинается война? - спросила Марколина, стоя у окна. Она обернулась, черты ее лица, на которые падала тень, были неразличимы, и легкую дрожь в ее голосе уловил один лишь Казанова.
- Все, может быть, уладится, - сказал он небрежно. - Но поскольку испанцы ведут себя угрожающе, надо быть готовыми.
- Известно ли вообще, - важно спросил Оливо, наморщив лоб, - на какой стороне мы будем драться - на стороне испанцев или французов?
- Лейтенанту Лоренци это должно быть безразлично, - вмешался аббат. Лишь бы ему наконец удалось проявить свою храбрость.
- Он уже ее проявил, - возразила Амалия. - Три года назад он сражался под Павией.
Марколина молчала.
Казанова узнал достаточно. Он подошел к Марколине и окинул сад внимательным взглядом. Ничего не было видно, кроме широкой лужайки, где играли дети; она замыкалась рядом высоких и густых деревьев, росших вдоль каменной ограды.
- Какое прекрасное имение! - обратился он к Оливо. - Мне хотелось бы осмотреть его получше.
- А мне, - отвечал Оливо, - ничто не могло бы доставить большего удовольствия, как показать вам свои виноградники и поля, шевалье! Да, сказать вам правду, с тех пор как это маленькое именьице принадлежит мне спросите Амалию, - я все годы ничего так не желал, как принять вас наконец в собственных владениях. Десятки раз я собирался вам написать и пригласить вас. Но разве мог я когда-нибудь рассчитывать на то, что письмо вас застанет? Если передавали, что недавно вас видели в Лиссабоне, то можно было не сомневаться, что вы уже успели уехать в Варшаву или в Вену. А теперь, когда я каким-то чудом встретил вас как раз в тот час, когда вы собирались покинуть Мантую, и мне удалось - а это было нелегко, Амалия! привезти вас к себе, то вы так дорожите своим временем, что - подумайте только, господин аббат! - соглашаетесь подарить нам не более двух дней!
- Может быть, удастся уговорить шевалье, чтобы он продлил свое пребывание у вас, - ответил аббат, смакуя во рту кусочек персика, и бросил на Амалию быстрый взгляд, из которого Казанова заключил, что она оказала аббату больше доверия, чем своему супругу.
- К сожалению, это невозможно, - твердо сказал Казанова, - я не могу скрыть от друзей, выказывающих такое участие к моей судьбе, что мои венецианские сограждане собираются - хотя и с некоторым опозданием, но с тем большим почетом для меня - загладить несправедливость, которую совершили по отношению ко мне много лет назад, и я не могу дольше отказывать им в их настоятельных просьбах, не желая прослыть неблагодарным или даже злопамятным.