Страница 64 из 134
Дул резкий ветер, он швырял в освещенное кухонное окно хрустящие кристаллики льда и гонял по двору рваные клочья поземки. На гумне горел свет. Проходя мимо, я сквозь настежь открытые ворота увидел нескольких батрачек, которые в своих праздничных платьях еще раз, дочиста, мели пол. С потолка свисали бумажные гирлянды, а на сдвинутых в сторону веялках и молотилках были укреплены свечи в садовых подсвечниках и пестрые фонарики. Батраки, стоя, грели руки над коксовой жаровней; все молчали.
Перед свинарником я остановился. Я хотел помолиться снаружи, а потом войти и посмотреть, что мне ответят свиньи. Я был страшно взволнован, сердце стучало так, что я едва мог дышать. Тогда я собрался с силами, закрыл глаза, прижался лбом к двери свинарника и сотворил молитву. Я молился за всех: за Фриду, за старую баронессу, за всех, кроме дантиста Лединека. Я еще немного выждал, пока молитва подействует и пока свиньи спокойно обдумают ответ, а потом вошел.
Мертвая тишина царила в свинарнике. Пронзительный свет голых лампочек еще ярче прежнего ложился на свиней. Уткнув чуткие пятачки в решетку кормушки, они неподвижно стояли в своих загородках, и только по их черным, отливающим сталью шкурам то и дело пробегала дрожь. Заглянуть им в глаза было невозможно, казалось, они своими вислыми ушами нарочно закрывают их, боясь увидеть что-то ужасно страшное. Растерянный, я бегал вдоль загородок, надеясь, что хоть одна поведет себя иначе. Но нет, все они были едины.
Тогда я сделал последнюю, отчаянную попытку. Подошел к самой толстой из всех и, вскарабкавшись на решетку, погладил ее. Но она даже не шелохнулась. Я перегнулся пониже и шепнул ей в ухо несколько любезных слов, и тут произошло следующее: письмо баронессы выскользнуло из-под пальто и упало в кормушку перед самым свинячьим рылом. Я сразу спрыгнул вниз и попробовал достать письмо, но свинья уже его учуяла и принялась жевать, а я смотрел, как оно медленно исчезало за ее клыками.
Тут я окончательно растерялся, рухнул на перевернутую тачку и стал тупо смотреть себе под ноги. В Берлине была хотя бы Фрида. Правда, она жила на нелегальном положении, но все-таки говорила, что если нам уж очень плохо придется, то она, конечно, сделает для нас все возможное, как сейчас делает для товарищей по партии. Меня вдруг охватила безумная тоска по ней. Наверное, она и теперь могла бы помочь, Фрида нам всегда помогала. Но здесь?.. Кто здесь может помочь? Свертла!- - мелькнуло вдруг у меня в голове. Свертла может помочь мне, ведь она тоже боится за барона. Я вскочил и бросился к ее каморке. Там ничто не шевельнулось в ответ на мой стук. Я окликнул ее по имени и еще раз постучал. Ничего. Тогда я вошел.
Это была самая чистая и прибранная комнатушка, какую только можно вообразить. Нигде ничего не валялось, все педантически расставлено по своим местам. От такого порядка делалось даже немножко жутко. У медвежонка, сидевшего на подушке, и то руки были вытянуты по швам. Над умывальником, точно посередке, красовался только недавно повешенный, сверкающий новизною пестрый отрывной календарь, все листки его еще были целы, и на нем золотом стояло: 1939. На дверце шкафа висело праздничное платье Свертлы из грубого синего, слегка выцветшего ситца, а под ним, ровненько, носок к носку, стояли башмаки, неуклюжие, но начищенные до блеска.
Я сообразил, что Свертла сейчас, наверно, в людской, но в окнах там было темно. Тогда я пошел к гумну. Ветер еще усилился и стал таким ледяным, что перехватывало дыхание. На небе ни звездочки. Ржавый лемех, вместо гонга висевший на засохшей груше, со звоном ударялся о ствол. Ворота гумна теперь были закрыты; сверкающие копья света торчали из всех щелей, слышались невнятные звонкие голоса и унылые вздохи гармоники. Я с трудом приоткрыл ворота и протиснулся внутрь.
Гумно превратилось в гигантскую танцевальную площадку. Справа и слева между тлеющими жаровнями стояли лавки, а посередине на соломорезке возвышалась блестящая пивная бочка. Был здесь и деревенский скрипач, он подхватил заданный гармонистом тон и, склонив голову, вторил ему на своей скрипке. Когда батраки и женщины увидели меня, все голоса смолкли.
Что я тут ищу, спросил Брадек, который как раз собирался почать бочку пива, он подбросил вверх и снова поймал деревянный молоток.
Я спросил, не здесь ли Свертла.
- Нет, - отвечал Брадек, - она себе кое-что получше придумала.
- Что? - быстро спросил я.
- Просто красота, - сказал Брадек, - она помчалась вдогонку за сказочным принцем. Несколько женщин захихикали.
- За кем? - удивился я.
- За бароном, - ответил Брадек и снова подбросил молоток.
- Она побежала за бароном? - закричал я.
- Разрази тебя гром, - сказал Брадек, - ты что, немецкий язык не понимаешь?
- Тихо! - крикнул вдруг кто-то из мужчин.
Откуда-то вдруг донесся протяжный, жуткий, печальный вой, в котором слышалась вся пустота и потерянность снежной равнины.
- Проклятье! - пробормотал Брадек. Он с яростью откусил новую порцию табака и принялся перемалывать его зубами. - Пойдем выйдем-ка, - сказал он потом мужчинам. Несколько человек пошли с ним, но большинство осталось с женщинами, которые вдруг стали лихорадочно смеяться и пристали к музыкантам, чтобы те начинали.
Я тоже протиснулся во двор. Кто-то захлопнул за мной ворота, и теперь вокруг было совсем темно; я, дрожа, стоял возле батраков и вместе с ними прислушивался. Там, в помещичьем доме, тоже прислушивались; я видел, как они сгрудились у крыльца, а один раз даже неярко блеснул золотой корешок принадлежащего графу Станиславу томика Рильке.
Вот опять вдалеке, у самого края снежной равнины, раздался этот жуткий вой, у меня даже зубы застучали. На этот раз наверняка он долетел и до свиней, но они вели себя тихо. Вдруг на гумне позади нас музыканты как бешеные грянули краковяк, и огромное, гулкое помещение сразу наполнилось топотом, ритмическими под-хлопываньями и звонкими выкриками; ворота снова заскрипели, из хлынувшего оттуда света с шумом выскочили несколько женщин и утянули с собой обратно и Брадека и остальных батраков. Это произошло молниеносно, я сразу даже не понял, что остался совсем один. Но тут ветер вдруг ослабел, и над Преппе из облаков показалась бледная, хрупкая луна, она залила Калюнц и все вокруг своим холодным, хилым светом. Вот тут я понял, что остался один.