Страница 96 из 107
-Ковальски! – его собеседница в сердцах швырнула остатки печеньиц прямо в пакете, из которого наполняла вазу. – Ты! И твое чувство такта! Убирайтесь в подвал вы оба!
-Я к тому и веду.
Ему действительно не давал покоя этот подвал. Ковальски любил делать работу так, чтобы после него никто не мог ее переделывать. Иногда это играло с ним злые шутки, но обычно он имел шанс в конце истории произнести свое коронное «я же говорил».
И от этого подвального начинания, несомненно, была польза — а как же. Единственный минус такой полезной и необходимой процедуры — это то, что после возни в этом подвале, который наверняка бы приглянулся мистеру Баусману для его новой части «Пилы», лейтенант осознал, что сравнение между ним и трубочистом будет отнюдь не в его пользу. Ну а что поделать-то — подвал. Спасибо хоть Блоухола не просил ему в этот раз подсвечивать, не то уже выслушивал бы его новый топ острот… Пришлось применить профессиональные навыки передвижения по занятой противником территории, чтобы остаться ни для кого незамеченным. Не то чтобы Ковальски угнетала перспектива показаться на глаза в таком виде пристойному обществу (как будто оное его никогда не лицезрело в подобном!), но все же изрядно неприятно. Да и ковер после чистить придется втрое усерднее, Марлин будет стоять у него над душой и взывать к совести и прочим спорным закоулкам лейтенантской души.
А у самой двери ванной его поймал Рико. Пиратская его физиономия просияла искренней счастливой улыбкой, и Ковальски, привыкший всегда во всех изысканиях, связанных с умственной работой, полагаться на себя одного, ощутил укол совести. Рико искал его. Обшарил, небось, весь дом, в подвал только не догадался заглянуть. Перенервничал, как пить дать, думал, что самое страшное все же произошло, что Ковальски таки исчез из его жизни. А теперь радовался, что ошибся. Никто в жизни ему так не радовался, как Рико теперь… И за это-то и было совестно. Мог бы и пошевелить своими хвалеными мозгами, предупредить, а то и с собой позвать. Рико бы ему в помощи не отказал…
Вот же история. А ведь когда его недавно отчитывала Ева, он не испытывал ничего подобного. Легкое недовольство, да и то — потому что он не мог пояснить причины исчезновения прямо. В то, что Ева волновалась о его судьбе, верилось с трудом, и даже какого-нибудь легкого смущения по этому поводу он не испытывал, подтверждая свою репутацию «эмоционального бревна».
А теперь вот ему счастливо просиял изуродованным шрамом лицом Рико. Не корил, не винил ни в чем — просто радовался встрече, и это-то и допекало до самых печенок.
Подрывник распахнул объятия, кажется, попросту не заметив, что кому-то тут не помешает немного воды и мыла. Ну ладно, много.
-Не вздумай! – Ковальски торопливо уперся ладонью в мощную грудь, удерживая напарника на расстоянии. Тот зарычал — но не недовольно, а лукаво, почти что игриво. Чего стоит подобное сопротивление он уже успел опробовать, остался весьма доволен и явно не прочь был повторить.
– Не сходи с ума, – вздохнул старший по званию. – Не то стирки будет больше!
Подрывник оценивающе окинул его взглядом, как будто осознавая масштабы грядущего приведения в порядок. Лейтенант уже решил, было, что вопрос замяли, но, едва дверь в ванную была открыта, его напарник, не моргнув глазом, сунулся туда же следом за Ковальски.
-Жди снаружи, – велел ему лейтенант. Рико задрал вверх одну бровь несомненно-узнаваемым движением — точно так же делал сам ученый, выражавший иронию без помощи слов. Как будто подрывник тут кого-то спрашивает...
-Жди, я говорю...
Но Рико ждать не стал. Не то чтобы не послушался – скорее, просто проигнорировал. Снаружи! Такое еще выдумает, а еще умный… Как вообще в голову могло прийти какое-то там еретическое «снаружи»?
Осознав тщетность своих попыток, ученый махнул на Рико рукой, отвернулся и принялся избавляться от одежды, оставляя ее валяться прямо на полу: хуже, чем есть, уже не будет. А вот кафель потом придется помыть… Рико безо всякой задней мысли ему помог — просто потому что был сейчас рядом. И, не ограничиваясь простым фактом проникновения в ванную комнату, он и под душ сунулся, не утруждая себя такими хлопотами, как раздевание – вошел следом, и внутри небольшой душевой кабины немедленно стало тесно. Выгнать Рико оттуда, где он облюбовал себе место, получалось не всегда и у Шкипера, а Ковальски и пытаться не стал. В конце концов, что в этом будет такого особенного? Это не первый раз, когда ему помогут отскрестись, и не последний.
Рико бесцеремонно стащил майку через голову и попросту бросил на пол, моментально о ней забыв. Пока Ковальски настраивал температуру воды – без очков это было не так просто – и стоял спиной к подрывнику, тот подошел сзади и обнял, утыкаясь лобастой башкой в худощавое плечо. Он часто теперь так делал – безо всякой причины сгребал в объятия, втискивал в себя, и Ковальски не собирался ему мешать. Было приятно осознавать, что в мире есть тот, кто пожелает тебя обнимать. Остальное, если так подумать, не так уж и важно.
Теплая вода полилась сверху, и Рико встряхнул головой, как дикое животное, но тут же утратил к воде интерес.
-День стиркА, – язвительно заметил Ковальски через плечо. – Сначала мы стираем меня, а после сушим тебя. Потому что некоторые до сих пор не уяснили некую важную истину: перед тем, как принимать душ, стоит оставлять одежду снаружи...
Рико заткнул его поцелуем. Беззлобно и явно не желая обидеть, не имея намерения оборвать бессмысленное словоизлияние. Рико его хорошо знал и то, что Ковальски говорил с ним, считал весьма приятным добавлением к их непростым отношениям. Не каждый все же умеет вести конструктивный диалог в режиме монолога, но лейтенант справлялся.
Губы у Рико, горячие, и сам он, даже по сравнению с льющей сверху водой, горячий. Ковальски вслепую провел рукой по чужому мокрому телу, пока, наконец, пальцы не зацепили массивный ремень. За него он подтянул подрывника поближе, заставляя сделать шаг к себе, и без стеснения забросил одну руку ему на шею.
Ему нравилось целоваться с Рико, и он не собирался этого скрывать. Поцелуй – это всегда больше, чем просто касание с обменом бактериями. Ему нравилось, когда Рико сгребал его в охапку, мало интересуясь тем, а подходящий ли сейчас для этого момент, и нравилось подступать к нему самому – хотя бы ради того короткого мига, когда в шальных глазах подрывника промелькнет огонек искреннего счастья. Ковальски не знал наверняка, но предполагал, что Рико мало избалован чужим вниманием. Будучи на полголовы ниже, он всегда подымал лицо, чтобы дотянуться, и каждый раз его взгляд, как будто он до конца не верит в происходящее, заставлял сердце Ковальски болезненно сжиматься. Рико не привык, чтобы его целовали. Еще когда они оставались в развалюхе на причале (да уж, домик на берегу океана, романтика, что уж там…), лейтенант обратил на это внимания. То, что для большинства людей было обычным, можно сказать, рутинным делом, привычкой, для Рико стало чудом. Он каждый раз еще секунду-другую находился в некой прострации, как будто ему требовалось время для возвещения в реальный мир, а потом осторожно касался места поцелуя кончиками пальцев, точно пытаясь удержать ощущение. Ковальски гладил его по щеке, той, где был шрам, и подрывник прикрывал от удовольствия глаза, весь потянувшись за чужой рукой. Картина эта намертво врезалась лейтенанту в память. А сейчас, стоя рядом под теплыми струями воды, Рико доверчиво запрокинул голову, открывая горло. Доверял. И это доверие было совсем иного рода, непохожее на то, к какому Ковальски в своем отряде привык. Здесь вряд ли тебя возьмут на мушку, но походя наступить на больную мозоль могут с легкостью. Рико не ждал от него ничего такого – и в этом-то лейтенант и видел его безоговорочную убежденность в собственной безопасности.
Ковальски взял его лицо в ладони, уперся своим лбом в его. Хотел сказать что-то такое, что они оба знали, но что было по-настоящему важным, но не смог выговорить ни слова. Впрочем, общение с Рико научило его тому, что, когда не можешь говорить – стоит действовать. Подрывник сейчас прижимался к нему, и Ковальски отчетливо чувствовал его. Тело его говорило лучше всяких слов. Он отпустил чужой ремень и положил ладонь на смуглый живот, ощущая, как подбираются под кожей мышцы. Рико реагировал на касание, как хищник на запах добычи. Он ничего не мог – да и вряд ли хотел – с собой поделать. И Ковальски это нравилось. Нравилось снимать все ограничения и разрешать Рико быть собой, быть диким, неуправляемым, быть совершенно ненасытным, быть таким, каким он не мог себе позволить быть, когда его окружали нормальные люди.