Страница 95 из 107
И вот, теперь, Прапору она снилась, и вместе с тем молодой человек осознавал, что происходящее – это сон, и очень надеялся, что сон этот останется светлым.
Прапор боялся за Купидон. Каждый раз сталкиваясь с новой опасностью, он думал, что и она могла бы столкнуться с чем-то подобным, потому что и ее носит из-за специфики работы по всему свету – точно, как и их отряд. Благодаря этому-то, надо признать, они и встретились. Купидон даже упоминала как-то, что подруги ее дразнили: вот дескать, работкой наградили небеса, как тут познакомиться с кем-то интересным…
Работа их отряда каждый раз доказывала ему, что мир – достаточно опасное место, и невозможно находиться в безопасности даже у себя дома, лежа в собственной кровати. Так что лучше не прятаться под одеялом, а встретить неприятности еще на подходе, пока они не успели занять внушительную площадь твоей жизни. В этом случае есть шанс задавить проблему в самом зародыше (хотя этот словесный оборот Прапора коробил – он совершенно не желал причинять вред каким угодно зародышам). Он просто опасался, что с дорогим ему человеком что-нибудь произойдет, что-то такое, с чем она не будет знать, что делать, или с чем ей просто не повезет. Он очень хорошо понимал, в чем разница между Купидон и той же Киткой или Евой, и какая огромная пропасть лежит между ними. Более того – и Купидон это понимала хорошо, хотя Еву она видела только один раз да и то случайно: во время их очередной прогулки ей понравился маленький католический храм, как будто перенесенный на улицы Нью-Йорка с площади Праги или Кракова – темный, похожий на старую деревянную игрушку, совершенно чуждый бетонным коробкам современных домов, окружавших его, закрытый от всех, мрачный, таинственный, спрятавшийся за кованой оградой, как за строем пикинёров… И все же, красивый – той чуждой, экзотической красотой старины, которую не подделать никакой искусной имитацией. Они заглянули, хотя внутри шла служба, и… Патер? Ксенз? Как называется священнослужитель в таких местах?.. Одним словом, человек в черной хламиде, стоящий за кафедрой, читал нараспев на незнакомом им языке из толстой, металлом окованной книги. Скамьи были заполнены примерно наполовину, вразброс. Купидон оробела перед всеми этими людьми в темной одежде и высокими сводами, стрельчатыми окнами – сделала шажок в сторону ближайшей квадратной опоры для хоров, прячась за нее, будто чувствуя, как неуместен тут ее вид и самое присутствие. Прапор же быстрым, профессиональным взглядом окинул помещение. Простреливаемость, места для укрытия, пути отступления в случае чего… И вдруг глаз его зацепился за знакомый силуэт. Присмотревшись, он безошибочно опознал короткостриженый светлый затылок и немедленно же понял, кому принадлежит вторая голова – человека, сидящего справа. Как раз в эту минуту Ева повернулась, показав им свой профиль, и что-то тихо произнесла Ковальски на ухо, а тот кивнул, не отрывая взгляда от какой-то точки, расположенной бесконечно далеко впереди себя. Получив ответ, Ева снова обратила все внимание на чтеца, и – Прапор не сомневался – глядела на него так же испытующе и пронизывающе, как и в тот день, когда их жизненные пути пересеклись впервые. Ева на все так глядела, все подвергала строгой оценке и безжалостному анализу. Она была похожа на хорошо ограненный брильянт, который используют не в ювелирном деле, для бессмысленного блеска, а в точной промышленности. В каждом ее движении, в каждом жесте была соизмеримость, уверенное знание и сдержанная сила. Купидон ничем этим похвастать не могла. Она не служила в силовом подразделении, она не умела за себя постоять, и эта ее полная непричастность к миру насилия и жестокости, с которым Прапор должен был иметь дело по работе, эта ее словно незапятнанность составляла немалую долю очарования Купидон. Она была сущим олицетворением счастливой жизни за пределами необходимости носить всегда при себе оружие. И именно в ее присутствии Прапор отчетливо-остро осознавал, насколько это оружие при себе ему необходимо – потому что таких людей, как она, надо оберегать.
И теперь, когда у них случились – в кои-то веки – настоящие каникулы, похожие, судя по описанию Шкипера, на пир во время чумы, потому что предыдущую миссию они позорно провалили, а новой пока не наклевывалось – теперь Прапор видел во сне Купидон почти каждую ночь. Потому что миссии там или нет, но их каникулы создали ощущение, как будто они такие же, как другая публика, и на недолгое время мир, которому отряд коммандос принадлежал, отпустил их. Они вытащили счастливый билет.
Да и вообще, если подумать – такие вещи, как Рождество, не могли придумать люди счастливые: потому что у счастливых людей праздник происходит каждый день, и поводов для него не нужно. Только те, кто живет в таком же мире, в каком живет их отряд, – только такой народ мог создать торжество, наполненное самыми светлыми, сияющими, волшебными образами. Создать из нужды хоть в какой-нибудь альтернативе суровой действительности. И для того, чтобы не стать такими же, как уже опустившиеся, утратившие веру во все доброе и светлое создания, для того, чтобы иметь, во что верить, люди создают волшебные, прекрасные вещи. И так как Рождество, увы, не каждый день, всякий ищет свои пути к хорошему самочувствию. Мирное, милое хобби, вроде коллекционирования фарфоровых наперстков, или совсем не милое пристрастие к – давайте звать вещи своими именами – наркотикам, или лунороги, чье сияющее леденцовое королевство спасает от серых будней.
И поэтому ночами ему снилась Купидон – концентрация рождественского чуда, сама будто посыпанная волшебной пылью Санты, от которой могла бы – если бы захотела – просто взлететь. И ради такого сна имело смысл ложиться спать пораньше. Видит небо, имело.
-Марлин, когда там выписывается твоя тетя?
Марлин оторвалась от вдумчивого пересыпания остатков печенья в одну общую вазу и поглядела на стоящего сбоку о нее Ковальски вопросительно.
-Не знаю, – ответила она осторожно. – Я звонила ей недавно, чтобы поздравить, но она ничего мне толком не сказала насчет того, когда собирается возвращаться. А почему ты спрашиваешь?
-Собственно, дело в том, что трубы так и остались неизолированными.
Марлин прониклась к себе в этот момент чувством глубокого и все понимающего сочувствия. Ей прямо представилось воочию, как в считанные минуты этот человек превратит уютное гнездышко тетиного дома в такую же пугающую, отталкивающую берлогу, какой они дом застали по прибытии. Опять эти мотки проводов, изолента повсюду, запах паленой резины, сквозняки от постоянной беготни в подвал и из подвала… Ее аж передернуло, до того ярким было это видение.
-Ты же все уже настроил? – безнадежно вздохнула она, по опыту отлично зная, что это бесполезно. Так и оказалось: скрупулезный собеседник добросовестно пояснил свою точку зрения.
-Видишь ли, это, скорее, полумеры, которые были приняты, чтобы праздники прошли спокойно...
-Они еще не прошли!
-Я бы настаивал.
-Тебе что, так уж хочется залезть в подвал и там навести свои порядки, Ковальски? Без работы погрязнее белый свет не мил?
-У меня очень прагматичные представления о безопасности, Марлин, – отчитался тот. – Если хочешь, я рассчитаю точное значение в микромортах
-Микро… чём?
-Микромортах, – повторил Ковальски доходчиво.
-Это маленькие-премаленькие Морты, кошмар Джулиана?
-Это единица измерения вероятности смертельного исхода. И если ты хочешь, я охотно…
-Чего я хочу, так это чтобы ты от меня отстал со своей занудной идеей, Ковальски. Мне вовсе не хочется опять оказаться посреди бивака!
-Лучше посреди развалин?
-Тьфу…
- Мне не хотелось бы думать, что из-за моего попустительства может пострадать десяток человек.
-Но тетя Роза же как-то тут прожила все эти годы… – предприняла племянница этой тети Розы последнюю попытку. И тут же об этом пожалела, потому что верный себе собеседник ее немедленно выдвинул аргумент:
-Обратимся к математике, – сказал он, – гибель одной престарелой тетушки и десяти человек – понятия не соразмеряемые…