Страница 94 из 107
Она натянула на уши подушку, но два недовольных голоса продолжали проникать и сквозь эту преграду, достигая ее слуха. Не могли они что ли выбрать день, не входящий в рождественские праздники?.. В этот период семья должна держаться вместе, а не выяснять, кто из них больше не прав…
-Ты что себе думаешь?! Нет, я тебя спрашиваю?!
-Почему же нет. Я нахожу это вполне разумным.
-Разумным! Мне еще о разуме расскажи, о да!
Марлин попробовала прижать к себе подушку ближе, но и это не помогло, и, к тому же, стало трудно дышать. Очевидно сейчас придется вылезти из-под одеяла, отыскать под кроватью тапочки в виде собачек и шлепать на кухню, вклиниваться в этот бедлам и сказать им обоим, что она не любит ни счетоводство, ни поезда, а любит испанскую гитару…
-Никакого! Чертова! Блоухола!
Так, а вот это уже интересно. Блоухол в разборках ее родителей прежде участия не принимал. Тут же Марлин вспомнила, что она давно уже покончила со всеми учебными хлопотами, а ее тапочки в виде собачек много лет как почили на свалке. Тем не менее, шум заставил ее подняться, одеться, набросить на плечи плед и спуститься вниз, волоча его еще на полметра за собой.
Первым лицом, впрочем, которое она увидела, переступив порог новоявленного ринга, был не кто-то из участников спора, а Дорис. Вид у нее был скорее ошарашенный, нежели расстроенный, из чего Марлин тут же сделала вывод, что в споре больше шуму, чем злости. Хотя, если взглянуть на Шкипера, этого было и не сказать. Он ходил из угла в угол, заложив руки за спину, – ни дать, ни взять дикий зверь, недавно запертый в клетке, и поглядывал на собравшихся исподлобья. Будто пересчитывал, все ли они здесь, или кто-то улизнул, стоило ему отвернуться. Его лейтенант устроился в кресле, закинув ногу на ногу, и методично чистил мандарины, один за другим складывая их в горку на блюде, на манер ядер возле пушки — Марлин видала подобные композиции в каждом музее, на экспозициях про войну за независимость. В пакете возле Ковальски громоздился уже целый курган оранжевой кожуры. Дорис заняла место на диване — чтобы обоих спорщиков видеть одновременно — а рядом с ней торчал ее бедовый братец. “Полтора лица”, – подумала Марлин и сглотнула. Два таких похожих человека, в одинаково вытертых джинсах и одинакового синего цвета свитерах…
-Я действительно считаю это оптимальным выходом из создавшейся ситуации, – заканчивал видимо начатую ранее мысль военный хирург. – С добрым утром, Марлин. И я держусь мнения, что твое упрямство противоречит твоим собственным словам.
-Я говорил это и в прошлом году, Ковальски!
-Брось. Мне тридцать два, но эта шутка явно старше. Что тебя так раздражает?
-Что? Ты спрашиваешь — что?! – Шкипер бушевал, закипая с каждой минутой все сильнее. – Чертов гребаный доктор-я-разнесу-мир-по-щепочке-Блоухол, которого ты собираешься притащить на нашу базу, – вот что!
-Если он будет находиться с нами, ему будет намного проще социализироваться, – его лейтенант отправил очередной солнечно-оранжевый плод в горку. – И он будет под нашим неусыпным наблюдением. Все, как ты и хотел.
-Как ты только до этого додумался…
-Ну, как обычно у меня это бывает: занимался своим делом, и тут вдруг это пришло мне на ум… – казалось, собеседник не уловил сарказма. – Мы обсудили мою идею с Дорис, и она не против. Правда же?
Дорис закивала.
-Как вы мило пытаетесь меня спихнуть друг другу!.. – фыркнул ее брат, но поворчать как положено ему не дали.
-Френсис, ты ведешь себя как ребенок, – менторским тоном начал Ковальски. – Или не ты мне жаловался, что умираешь со скуки дома? Мы найдем, чем тебя занять…
-Чистить за вами пистолеты?
-Я не дам тебе в руки оружие!!! – незамедлительно взревел Шкипер, которому, кажется, от одной этой мысли поплохело.
-Лечить тебя от прогрессирующей мизантропии, а Шкипера от паранойи, – все так же ровно закончил лейтенант. – Что ты сидишь, ломаешься? Мы отлично разместимся у меня в лаборатории.
-А может ты его еще и усыновишь?! – кажется, его командира эти уговоры раздражали даже сильнее, чем сама идея.
-Шкипер, – Ковальски был сама невозмутимость. Было ясно, что он долго над этим думал и готов был отражать любую атаку сомнений или язвительных замечаний. Впрочем, стоило найти малейшую трещинку, крошечную брешь в монолитной, казалось бы, стене его логики и уверенность эту как ветром сдувало. – Если мы не сделаем из него нормального члена общества, то никто не сделает.
-Я знаю, – отмахнулся командир. – Не мешай мне бушевать. Я соглашусь, но не раньше, чем через полчаса, а до этого времени я буду поливать вас, на чем свет стоит.
-Это сколько угодно. Хочешь мандаринку?
-Нет. Я хочу дробовик и президентское помилование!
-Ой, только не деритесь из-за меня, – фыркнул Блоухол, отмахиваясь обеими руками, будто ему давно предлагали такой поворот событий, а он все отказывался.
-Кстати да, – Ковальски, кажется, только вспомнил об этом. – Может, тебя несколько примирит с действительностью спарринг? Тебе это всегда поднимает настроение.
Шкипер, не дойдя до окна, резко развернулся на каблуках.
-Даже больше, чем то, как мы будем жить, имея в штате Блоухола, меня интересует, какая муха укусила за прошедшие три дня тебя, – заметил он.
-Мухи зимой не летают, Шкипер.
-Так, ну хоть занудство на месте. Теперь, по крайней мере, я точно знаю, что тебя не подменили пришельцы… – он устало плюхнулся на диван и немедленно покосился на Блоухола.
-Попробуй не видеть в нем постоянную угрозу, – предложил ему Ковальски, проследив этот взгляд.
-Иди в пень, – отмахнулся командир от этого любезного совета.
- Я еще кофе не пил, — ответил тот, — как же это я уйду?
Блоухол захихикал, мигом перестав напоминать кого-то опасного и утратив весь злодейский флер. Шкипер устало покачал головой на это.
-Если я замечу хоть что-то, – угрожающе заметил он, – хоть половинку от «чего-то», тень от «чего-то» …
-Не заметишь, – ангельским голосочком пообещал Блоухол. – Я в этом поднаторею.
Прапору снилась Купидон. Совсем такая, какой он ее видел в последний раз, – глаза широко распахнуты, на щеках розовый румянец, и вся она такая – розовая, светящаяся. Он часто видел Купидон во сне – чаще, чем в реальности, к сожалению. Во сне они подолгу сидели где-то – он никогда по пробуждении не мог толком припомнить, где же именно, но предпочитал думать, что это был цветущий сад, – и глядели вдаль. Часто он держал Купидон за руку, а иногда оборачивался, чтобы посмотреть на ее профиль, и тогда она тоже оборачивалась к нему. В ее волосы были вплетены цветы, а платье было такое легкое и струящееся, что казалось его и вовсе нет. Иногда его и правда вовсе не было, кстати.
В реальности они виделись, всегда заключенные в упаковку униформы. Он – своей, Купидон – своей. Ему было так жаль ее – форма должна, он считал, служить для удобства, не только для узнавания. А Купидон весь день вынуждена бегать, выбиваясь из сил, в своем строгом по фигуре пиджаке, юбка-карандаш стреноживала ее, а туфли натирали ноги. Но ничего не поделаешь – серьезная фирма, дресс-код. И чтоб непременно шейный платок или галстук был того же цвета, что платочный уголок, выглядывающий из нагрудного кармана. Сущее мучение, а не форма.
Купидон стеснялась и даже расстраивалась из-за того, что он никогда не видит ее в чем-то другом, но ее друг быстро привык и находил в этом своеобразную прелесть. Ее рабочий костюм прочно ассоциировался у Прапора с его обладательницей, как нечто неразрывное в цельный образ. Что-то вроде супергероя и его костюма, без которого его никогда в жизни никто не признает.
Когда Купидон появлялась подле него – обычно подбегая, чтобы поскорее оказаться рядом – время немедленно начинало идти быстрее. Кажется, энтропия, о которой Прапор как-то слыхал краем уха от Ковальски, имела на них двоих длинный и острый зуб. Все ускорялось, мир размазывался в цветную карусель, и только Купидон он видел отчетливо. Брал ее за руку, и они гуляли по улице, как будто пытаясь обогнать неумолимое время, выиграть фору, вырваться немного вперед. Но никогда эти попытки не оканчивались успехом: обязательным итогом звучал, как похоронный набат, телефонный звонок, и Рудольф – этот вспыльчивый, упрямый и требовательный шеф Купидон – спрашивал, где это она завеялась, тут без нее рушится мир, а перерыв уже целых полторы минуты как кончился. Купидон глядела на спутника извиняющимися огромными глазами, приподымалась на мыски, торопливо чмокала его в щеку и исчезала с такой быстротой, словно ее изображение просто выключали.