Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 84 из 107

-Потому что это выглядит, как итог всего, – попытался пояснить он. – Я не ради этого с тобой…

Рико уже привычным жестом потерся об него, наклоняя голову. Лейтенант кожей чувствовал его улыбку, перечеркнутую шрамом.

«Но ты хочешь. Тебе это сейчас мешает думать. Я хочу дать тебе все».

-Я не могу так.

«Я могу».

-Рико…

«И я хочу. Хочу так».

Он приподнялся, чтобы заглянуть лейтенанту в лицо. Того насторожил его непривычно серьезный вид.

«Я хочу, чтобы ты остался, даже когда это тоже случится. Хочу знать, что останешься».

Тогда до него дошло. Рико хотел увериться, что это волшебство не продиктовано долгим голоданием по человеческому вниманию, и что, утолив чужой голод, он, тем самым, не уничтожит повод быть с ним рядом.

Ковальски выпустил чужую руку, и все получилось как-то само собой. Он поцеловал Рико, хотел его поцеловать, хотел как-то ответить на его порыв, и тот воспринял это как согласие. Снова свалил на спину — черт, это оказалось очень приятным переживаем — и бесстыже затискал. Согретое теплом их тел логово из одеял было не то гнездом, не то жерлом вулкана, не то чем-то еще похожим, где ты лежишь на дне, а над тобой довлеют, подавляя тебя, высшие силы — ограждающие от внешнего мира стены, небеса, рок в конце концов… И то, что так не принято, так не делают, то, что это непривычно, неудобно, непохоже на красивую романтическую историю и что в итоге здесь станет мокро, Рико, очевидно, полностью не волновало.

Лейтенант ощутил между своих бедер горячую руку напарника, почувствовал трение его кожи о свою и перестал ощущать разницу между ним и собой.

Он что-то такое читал про это все. Его всегда все на свете интересовало, он и в эту тему нос сунул – ох давно же это было. Кажется, еще в раннем зеленом студенчестве. В те годы, когда хочется не столько узнать, что к чему, сколько плюнуть на установленные Системой правила. Из всего, перечитанного им об этом, в память врезалось одно-единственное соображение, и как раз оно-то и казалось Ковальски краеугольным камнем. Когда ты с женщиной, ты восхищен ею, тем, какая она, как красива, как она привлекает тебя, но никогда бы не пришло в голову быть ею: она другая, априори другая, полная противоположность тебя. Но если ты с мужчиной, вы похожи. И стремление к нему перемешано с желанием быть им, быть таким же, находится в этом теле, в этой личности, является ею… Эта идея казалась Ковальски толковой и логичной, и только сейчас, когда Рико ласкал его, он понял, насколько теория может отстоять от практики. В теории-то идея была безукоризненна. Но на практике он был сейчас с Рико, и он не хотел быть им. Ковальски нравилось все происходящее таким, каким оно было, нравились те различия, что делали его и напарника такими непохожими, и ему не хотелось что-то менять.

Темнота, разбавленная пламенем, влажная кожа, жар – и он не может оторвать голову от одеяла, потому что Рико прижимает его так крепко, впивается ему в губы, и Ковальски в этом слышит то, что переживает сейчас подрывник.

«Ты у меня есть».

И он у Рико был.

Пальцы у подрывника внезапно легкие, аккуратные, трогают его чутко. Как мину, которую предстоит обезвредить. Ловкие пальцы. Виртуозные… И Ковальски с собой ничего поделать не может – его выгибает, бьет дрожью, от каждого чертова касания бьет, потому что Рико… Рико и он…

В голову непрошеной гостьей вдруг заявляется мысль, что Рико не только пиротехник, но и карточный шулер. И что единственное, что его всегда выдает – это выражение лица, а отнюдь не неумение совершить с виду неуклюжим движением невозможное. И что руки у него просто волшебные, и что им хочется принадлежать – и принадлежать как можно скорее, теперь же, немедленно…

Подрывник понимает, что спокойно не получится, что двухметровый спецназовец – не то существо, которое можно придавить к лежбищу, только прижав ладонью, и Рико наваливается всем весом. Укладывает его носом в складки одеяла, переворачивая, как куклу, и мир сжимается, сужается до крошечного островка, где Ковальски чувствует горячие губы там, на затылке, где он так любит, а чужая рука тем временем хозяйничает на его теле. Он взмокшей спиной ощущает Рико, но только и может, что бессильно стонать сквозь зубы – всего этого слишком много для него одного. Чувство времени и так-то ему изменило, а теперь, наверно, уже и не вернется никогда – все закольцовано, все в цикле, и вместо хода маятника, размеренного, всегда одинакового движения – движение его собственного тела. Он упирается коленями, пытаясь дать себе хоть немного места, отвоевать толику свободы, но Рико с тираническим обожанием легко сваливает его назад. И движение, заменяющее привычный отсчет часов, возобновляется, такое же неумолимое и так же ведущее к беспамятству. Над ухом он слышит бархатистое рычание – Рико вошел во вкус. Пальцы в этой ласке у него куда более умелые, чем губы в поцелуях, и он кружит, мучает, заставляет, в конце концов, забыть все рассуждения. Отдаться ритму, доверится его руке, ни о чем не думать, и в итоге, полностью в нем раствориться…

Когда он открыл глаза, в поле зрения попал подрывник, беззаботно облизывающий пальцы. Это зрелище внезапно смутило его – пожалуй, даже больше, чем все то, что тут у них происходило. Не то чтобы Ковальски его стыдился. Они и раньше друг друга трогали. Сложно было бы жить на одной территории столько времени и не контактировать. Но эти контакты никогда не несли в себе чего-то большего, чем рабочая необходимость. Приходилось подсаживать друг друга при штурме препятствий, вытягивать из провалов, спать вплотную в окопе, деля один спальный мешок, оттирать от копоти в холодной воде лесной речушки – и много, много прочего тоже приходилось, но они всегда были закрыты друг от друга. И тем разительное был контраст теперь, когда Рико так голодно тянул его к себе…

“У него никого никогда не было”, – напомнил себе лейтенант сквозь туман. Никогда. И он очень хочет быть с кем-то рядом. Это-то по-настоящему и страшно. Это страшнее осознанного одиночества. Рико хочет его ласкать ради того, чтобы чувствовать. Не ради разрядки, собственной или чужой, но ради этих ощущений. Ради живого, теплого, дышащего, доверяющего ему существа в его руках. Ради того, чтобы отдать все, что он сможет отдать и почувствовать, что это принято.

-Ну, все в порядке, видишь?.. – он слабо поскреб подрывника под подбородком. – Ничего не исчезло. Ты зря опасаешься.

Он попробовал было погладить напарника, но казалось, его руки теперь трогали Рико прямиком по обнаженным нервам. Тот реагировал так остро, весь вздрагивая и стараясь подавить эту дрожь, что Ковальски потянул его к себе, успокаивая. И Рико кажется, понял это, послушно позволил уложить себя, но так и не выпустил из рук. И даже задремав, все еще нервно подгребал к себе поближе, стоило чуть пошевелиться – боялся. Все так же.

Суть в дополнении. Один всегда принимает решение там, где не может его принять второй – и наоборот. В этом, судя по всему, и соль того процесса, который психологи называют «гармоничными отношениями». Он и Рико просто... конкатенируются друг с другом. Каждый делает для другого то, чего тот не может сам. Рико принял решение в тот момент, когда Ковальски персонально этого сделать не мог, а теперь терзается сомнениями, которые тот развеет – и сделает это, черт возьми, с удовольствием… Судя по всему, и принятие решений за него Рико доставляет приятные ощущения – такие же, как те, когда он валит лейтенанта на спину, норовя заласкать, заглушая слабые протесты.

Ковальски протестовал, потому что ему не хватало возможности подумать и проанализировать происходящее. Он слабо возился, впрочем, заранее предполагая, что все будет тщетным – и в какой-то мере он и желал, чтобы Рико его не послушал. Потому что Ковальски любит неуправляемые вещи. Любит оружие, любит разрушительные вещества, все эти лазерные лучи и бактерии, любит большую мощную технику, бронебойные снаряды… и вот теперь Рико тоже. Самое, пожалуй, неуправляемое разрушительное явление в его жизни.