Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 83 из 107

Он поплыл тогда, вцепился подрывнику в волосы, сгреб в горсть, впился пальцами в затылок. Эти лижущие касания его с ума сводили. Не только потому, что тело реагировало так остро, так жаждуще, не только потому, что было тепло и что он чувствовал участие в себе другого. Не только потому, что он не помнил ничего подобного прежде. Не это. Он сам пока не знал, что именно. Может просто то, что Рико подумал о нем. Подумал правильно, ведь понял, что нужно делать. И нашел, как это выразить. Может быть оно.

Тени от камина метались по стенам, а до потолка, как и всегда, не доставал свет. Темнота гнездилась там мягким пологом, будто живая, и понемногу спускалась на них все ниже, но не подкрадываясь, а просто осторожно, будто боялась спугнуть. Она никогда не могла лечь вплотную, накрыть еще одним одеялом — ее сдерживало пламя в камине, и Ковальски не хотелось, чтобы оно погасло. И оно не гасло.

Ему в голову так и не смогла пробиться мысль, что это все как-то неправильно — он бы удивился, если бы кто-то это сказал ему. Если это неправильно, то что тогда вообще может быть правильно? Если неправильно быть рядом с человеком, который хочет этого и который готов тебя принять, и которого готов принять ты сам, что вообще на этом свете могло быть правильного?..

Рико спустился к краю ребер, нашел пересекающий бок наискось шрам и там – на этот раз тот, что Ковальски привез из последнего их вояжа и недовольно, раздраженно залечивал, торопясь избавиться, – и нежно вылизал и его, поглаживая ладонями, будто запоздало утешая.

-Да брось. Это все давно забылось, – прошептал Ковальски, и Рико покачал головой с серьезным видом. Это не могло забыться. Застывшая боль еще существовала в рубце, сохраняя подобие жизни, как сохраняет его мушка в янтарной капле. И с тех пор ему, Ковальски, никто не говорил, что знает об этом и примет его с этим. Как будто первичный замысел творца был изменен, изваянный вручную старозаветный человек, пусть в маленькой степени, был уже не таким, каким должен, и скрывал это от прочих глаз, чтобы не быть отторгнутым. На что только не шел он, созданный «по образу и подобию» из податливой, все принимающей глины, которую так легко повредить, избороздить неаккуратными шрамами, сделать его далеким от изначально задуманного идеала, на что не шел он, чтобы не лишиться гордого имени «человека» ... На что только не шли они все. И он, и другие, такие как он – прятали шрамы из какого-то застарелого стыдливого чувства, будто опасались, что, увидев эти следы, к ним не отнесутся с пониманием.

“Рико”, – подумал он тогда. Конечно. Рико делает с ним то, что – в его собственном представлении – было важным. Чего он хотел бы сам. Чтобы его шрамы кто-то приласкал. Провел по ним осторожно рукой, обращался с ними нежно, просто помнил о них… Как помнил о них врач, например. Рико всегда получал от него это бережное обращение и млел, а теперь хотел дать ему пережить то же самое. «Я думаю о тебе». «Я тебя понимаю». «Я принимаю тебя всего».

Он когда-то давно сказал себе, что проблемы физического мира — не его проблемы. Усыпил свое тело буквально насильно, превратил в послушный, иногда подводящий, но, в общем, неплохо справлявшийся со своими задачами инструмент. Во что-то будто не очень живое, что пусть и могло устать или заболеть, все равно не имело отношения к настоящему человеческому телу. Тело не имело значения, и душа его не имела, и все, чем он был, – все являлось только голым рассудком, единственным ценным компонентом его личности. А сейчас Рико будто разбудил его. Выманил из укрытия – и без особенных усилий, даже не без определенного изящества, заставил вернуться в нормальный мир и снова чувствовать. «Ты живой». Да, он живой. Странное ощущение. Живой. Надо же. Такой же, как другие. Может что-то чувствовать. Может вызвать у кого-то желание дать ему это почувствовать. Даже потребность. Кому-то нужно было это все. Кому-то нужен был он. Рико был нужен.

Рико дышал горячо, почти не отрывая губ о его кожи. Ему нравилось это касание. Ему нравился контакт губами. Ему нравилось трогать ртом, потому что это было близким. И еще потому что он чувствовал, как Ковальски дрожит, стоит его так потрогать. А теперь это сделало его голодным. Он вспомнил обо всем этом и теперь не мог забыть.

Нельзя торопиться – им некуда торопиться – но и медлить невозможно – ибо промедление, как говорится, смерти подобно. Они, безусловно, вместе, они целуют друг друга, по-настоящему, в губы, глубоко, и понемногу привыкают, – они оба – что это доступное им счастье. И постепенно ставки будут расти. Сейчас, когда мозг соображал пусть не очень быстро, но трезво, он думал об этом. Вертел проблему так и эдак, со всех сторон, как трехмерную модель, которую еще только предстояло собрать. Первичный восторг схлынул, шторм успокоился, и необходимо было подумать над тем, что станет следующим шагом. Стоило посмотреть правде в глаза: им придется столкнуться с не самыми простыми задачами. Им не по тринадцать лет. Им не хватит поцелуев в темноте. Уже не хватает. И что дальше? Что делать в будущем? Это он должен принять решение и найти ответ на этот вопрос. Рико уже льнет к нему так настойчиво, и стоит поторопиться с поиском ответа, потому что… Потому что… Если что-то будет не так, это Ковальски будет за происходящее в ответе. Вот почему. Потому что Рико доверяется ему во всем. Позволяет вести себя. Подчиняется.

Он вдруг разозлился – и сразу, как-то одним махом понял, почему разозлился Рико, когда правил ему спину на этом самом одеяле, не так уж давно. По сравнению с тем, что недавно закончилось — а он даже не мог подобрать достойного названия для этого периода, как-то обобщить, обозначить хотя бы для себя иначе, чем под всеобъемлющим словом «это» – такая проблема просто цветочки. Они одного пола. И что теперь? Ему жизненный опыт подсказывал: кто хочет – тот сделает. А они оба хотели. Да, это будет сопряжено с неудобствами и при том — чисто физическими неудобствами. Но по сравнению с тем, чтобы спать на снегу, карабкаться на отвесную скалу день за днем, преодолевая целый кряж, да даже по сравнению с тем, чтобы сесть на шпагат в свои тридцать — это ерунда. Планомерные тренировки, растяжка и разогрев мышц, немного приготовительных процедур. Говорить не о чем.

Даже странно было, насколько невыразительной, незначительной показалась ему эта проблема. Если бы такая идея — хотя бы в качестве теоретической задачи для решения — пришла ему в голову еще неделю назад, он бы не посчитал ее такой уж ерундовой. Но неделю назад у него не было Рико. А это многое меняло.

Ковальски рассуждал об этом пока что исключительно теоретически, потому что прежде чем воплотить что-либо он должен был долгое время держать замысел в своей голове и проверять его. Однако подрывник будто почуял, о чем он думает – Ковальски уже не раз ловил его на этой необыкновенной понятливости. Ему приходило в голову, что объясняется это тем, что Рико меньше концентрируется на словах других людей, зато более внимателен к невербальным признакам.

Расслабляющие проглаживания стали голоднее, а чужой горячий рот нашел особенно чувствительное место где-то между ребрами. Наверное, там лучше ощущалось биение сердца, а Рико всегда завораживал этот ритм. Лейтенант даже не сразу сориентировался, убаюканный этим теплом, которое медленно и неумолимо нагнетал подрывник. Чувствовал свой позвоночник подобием электрической дуги, не успевал за событиями, попадая в полную зависимость от Рико и от всего, что он делает. И тем быстрее пришлось всплыть из этой тягучей нирваны, когда он почувствовал чужую осторожную руку ниже живота. Успел перехватить мощное запястье и сжать его – и тут же ощутил ответный всплеск эмоций Рико, выраженных всем: сорвавшимся дыханием, тремором, тихим невнятным возгласом.

«Что-то не так?»

-Не надо.

«Почему? Ты же хочешь».

Рико не вырвался из его хватки и не потянул за собой его руку вниз, хотя вполне мог бы, но пальцами огладил, заставив Ковальски мучительно выдохнуть и втянуть живот, будто это могло бы помочь.