Страница 85 из 107
Они задремывали и снова просыпались, первым делом нашаривая рядом того, второго. Ковальски привык погружаться в сон от тепла, окружавшего его, и просыпаться, чувствуя теплое же касание. Эйфория от всего случившегося еще не покинула его. И он знал, что долго это блаженное состояние не продлится. Стоило ловить шанс, пока он есть, не пытаясь насильно заставить мозг работать.
А между этими двумя пунктами: пробуждением ото сна и новым в него погружением – они были друг у друга. Тут, на отшибе мира, проще было принять то, что казалось бы дикостью в обычном течении вещей. Можно было не обманывать себя и сознаваться в истинном положении дел. Да и как было не сознаться – может, Ковальски бы и не заговорил на такую тему, но Рико его и не спрашивал. Он делал. Снова – как и в случае с этой поездкой – делал, как сам считал нужным. Протягивал руки, бесцеремонно завладевал, увлекая за собой, и лейтенант уже ничего не соображал, кроме того, как им в очередной раз вместе хорошо.
Он делал то, что хотел. И получал от этого головокружительный кайф – от подлинного, неоспоримого чувства, что он делает все хорошо и правильно. Ковальски находил в полутьме чужой шрам, тот, что рассекал лицо напарника от самой брови, чудом оставивший глаз целым, и прослеживал его губами, до шеи, до бьющейся артерии, до той точки, где Рико влажно выдыхал, почти со всхлипом. Прикосновения к шрамам всегда вызывали у подрывника волнение – и если раньше лейтенант полагал, что причина ясна и понятна, ведь это уязвимые места, а Рико хлебнул горя и не хочет повторения – то теперь он понимал, что эта причина не единственная. Шрамы у него правда чувствительны. И если погладить Рико по рубцу, а потом прижаться всем телом – можно понять, насколько именно… И Ковальски его гладил, а потом находил в полутьме губы, позволяя подрывнику забываться, отпуская себя, так же потеряться в ощущениях, как прежде позволил потеряться ученому он сам, утратить контроль и просто отдаться новому переживанию. Он углублял поцелуй, заставляя Рико стонать, глухо и мучительно. Стон перерастал в рык, голодный, дикий, и Рико, не в силах вытерпеть, валил его навзничь, и они голодно, остервенело ласкались. Иногда это походило на борьбу: Рико плохо контролировал себя, плыл по течению, делая все то, что долго хотел, получив, наконец, право отбросить условности. Все эти «мы напарники», «мы друзья», «мы сослуживцы» – все они налагали на Рико обязанность держать себя в руках, а он не желал себя более держать. В руках он предпочитал держать Ковальски и делал этими руками такое, что стыдно было вспомнить. А стыдно Ковальски бывало весьма нечасто, и еще реже – по соображениям морали.
Он позволял Рико валять его, отдался весь его страсти и не собирался останавливать это безумие. Отлично понимал, что сам Рико не затормозит, доведет дело до конца, и не беспокоился об этом. Ну не затормозит, ну доведет, и что? Рано или поздно это все равно случится. Почему бы и не теперь? Рико хочет его. И не стесняется это выражать, и с точки зрения лейтенанта это обстоятельство – лучшая причина, чтобы сказать ему «да». Он хотел, чтобы его хотели. Отлично знал, что по этому поводу говорит «общепринятое мнение» – что это его прерогатива, а не партнера – но поделать с собой ничего не мог. Ему всегда недоставало сознания, что все происходящее – плод не только его усилий, что не он один заинтересован в исходе. Ему не хватало того, чтобы – даже если он сам промолчит – другой непременно сказал: «Я не хочу тебя отпускать». Его всегда в итоге отпускали. Отпустили из дому, отпустили с кафедры. Он уходил, просто надеясь, что кто-нибудь не захочет с ним расставаться. Но этого никогда не происходило – до последнего момента. Потому что Рико с ним расставаться не захотел.
====== Часть 25 ======
Ковальски каждый раз чувствовал его едва сдерживаемое желание, позволяя Рико с каждым же разом заходить дальше и убеждаться, что ему рады. Ему нравилось это внимание подрывника. А тому нравилось вообще все – нравился напарник, нравилось его тело, нравилось, что он голый, нравилось его трогать, нравилось вжимать собой в одеяло и не встречать сопротивления. Ковальски с ним расслабился и, только чувствуя, что Рико колеблется, не решаясь сделать что-то, успокаивающе его касался. Как будто подтверждал, что существует – на тот случай, если готовый ко всему, и к этому в том числе, напарник вдруг усомнится. Да, об этом он прежде как-то не думал... То есть думал, конечно, но не связывал в своей голове собственную возможную смерть и последствия, которые она повлечет для того, кто с ним свяжется. Привык всегда судить по себе и по тем, кто был с ним рядом – своему отряду или отряду Северного ветра... С самими собой стоит все же быть откровенными – если пристрелят кого-то из них, второму это будет проще, чем далось бы любому, кто живет другой жизнью – не такой, как у них. Они-то к этому каждый раз подспудно готовы... Это если напарник не поймает следующую пулю, конечно – что тоже вполне вероятное событие.
Он действительно забылся на это время. Перестал о чем-либо думать, анализировать, сравнивать. Перестал все, что, он считал, делало его – им. Рико словно бы утянул его в свое безумие, и это было то, что надо – лучше марихуаны, лучше рабочего изобретения, лучше наконец-то сдохшего врага. Лучше всего, что он знал. И эти знакомые, надежные руки, трогающие его, так... Так желанно, так... Вопросительно?..
-Все в порядке, – прошептал он напарнику на ухо. – Все хорошо. Не останавливайся.
«Ты уверен?» – Рико взял его лицо в ладони, не позволяя отвернуться. Большими пальцами поглаживал скулы и соскальзывал выше, словно пытаясь стереть морщинки «гусиных лапок» с чужого лица.
-Конечно.
«Ты точно хочешь?».
Ковальски заставил себя сосредоточиться. Ему сейчас блаженно-прекрасно, но почему, спрашивается, он имеет право себе это позволить, а Рико нет? Тот-то себя в руках держит и берет на себя ответственность за происходящее… Потому что ему кажется, что он знает, чем рискует. Потому что Ковальски привык жалеть себя и не очень-то задумывался о других. У них ведь есть кто-нибудь, правда? У Прапора есть его Купидон, и у них очень мило и романтично все складывается. У Шкипера была Китка. А Рико, кажется, ни в ком не нуждался, у него была его Перки. Выше него на голову, худющая, белобрысая и пластиковая. “Худющая и белобрысая”, – повторил про себя Ковальски. Выше на голову. Нет, он просто феерический слепой идиот, с этим надо смириться…
-Я точно хочу, – произнес он вслух, взяв лицо Рико в ладони тем же жестом, каким тот привлекал его внимание минуту назад. – Я хочу быть с тобой. Не бойся ошибиться. Идеально с первого раза не будет. Я подскажу тебе, ты не будешь решать эту проблему в одиночку. Мы со всем справимся. И не с таким справлялись. Я никакого волшебства от этого сейчас не жду – кроме того, что ты будешь со мной. Мне только это надо. Понимаешь?
Рико понимал. Он проворчал что-то извиняющееся и вместе с тем – благодарное, перевалился на спину, укладывая тощего лейтенанта себе на грудь, и принялся поглаживать тому спину, понемногу спускаясь теплыми ладонями ниже.
А. Ну да. Мышцы же. Ковальски устроился удобнее, позволяя Рико делать с его телом, что тот только хотел. Ему не то чтобы было все равно – он знал, что в первый раз будет дискомфорт – но не боялся. Это всего лишь навсего физическая боль, к тому же, непродолжительная. И потом, он точно знает, что Рико не хочет делать ему больно. Это само по себе нехилая анестезия. Надо просто расслабиться, довериться и выкинуть из головы всякую дурь. А с этим, лейтенант был уверен, он справится.
От этой ненавязчивой ласки он поплыл, периодически скользящие от его затылка до копчика пальцы, четко следовавшие линии хребта, надежно отключили его рассудочное суждение. Без задней мысли он двигался навстречу, целовал охотно подставляемые губы, и все было прекрасно. А потом Ковальски ощутил, как его бедра сжали чужие колени. Рико впился подрагивающими пальцами ему в поясницу, выгнулся под ним, и… И тогда его настигло осознание. Быстро настигло, как будто на него опрокинули ведро ледяной воды. Он чуть отодвинулся, приподнимаясь на руках.