Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 38 из 107

Ковальски закрыл глаза, и ему стало еще хуже. Метрах в десяти от него щебетал плоский плазменный экран с приглушенным до минимума звуком. Пульт от этого монстра валялся неподалеку – Ковальски наивно понадеялся, что телевизор сможет как-то отвлечь от его текущего состояния. Но и выключить его рука не поднималась – все же, пока он работает, можно списать состояние на его отвратное влияние.

Его знобило. Он знал, что летние сумерки теплы, как кашемир, и так же мягки, знал, что в воздухе пахнет цветами, знал, что у него жар – и все равно кутался в тонкое летнее одеяло.

Спать он уже не мог, встать – мог, но не хотел. Треклятые системы защиты. Ему было интересно ковыряться в них, тут ничего не скажешь, и он не отвлекался на всякую ерунду вроде отдыха и еды, а когда спохватился, было уже поздно. Ему давно не восемнадцать, пора бы знать свою норму…

За спиной послышались приглушенные толстым паласом шаги. Зашуршал атлас, потом чуть прогнулся матрас. На Ковальски упала чья-то тень, и ему попробовали лоб. Он узнал Рико – по запаху, по манере держаться, и еще по сотне маленьких, не заметных прочим признаков. Рико что-то выманило из подземного гаража-парковки, где они сняли бокс для своего внедорожника – «боевой рекреационной машины», – как ее нежно поименовал Шкипер – и привело сюда. Вряд ли он что-то забыл. Вероятнее – пришел проведать болящего, дать ему таблеток или покормить, хотя с этим всем лейтенант бы и сам справился.

Рико тяжело опустился на постель всем весом, поправил чужую подушку, приноровился и облапил товарища, как будто поглощая его знобливый тремор. Ковальски было думал заворочаться, но голова отозвалась новым всплеском боли, и он оставил трепыхаться. Тепло чужого тела успокаивало. Он почувствовал, что начинает согреваться. На плоском экране в шестьдесят четыре дюйма по диагонали привлекательная девушка с замысловатой укладкой резала фрукты и что-то говорила, не прекращая улыбаться. Ее зубы так и сверкали на смуглом гладком лице. Ковальски снова прикрыл ненадолго глаза. Если Рико никуда не уйдет, можно попробовать все же заснуть, может, это удалось бы теперь.

Он смутно запомнил ощущение полета во сне, надежду – или даже некую просьбу высшим силам – избавить его от полетов. Не ладилось у Ковальски с полетами. Силы не вняли.

Когда пришлось рвать когти, их верный боевой монстр все же рухнул за чертой города – и теперь уже навсегда. Ковальски помнил, что испытал мимолетное разочарование, – он довольно долго возился с этим неуклюжим летуном, и было обидно его лишиться. Но он забыл об этом переживании, едва нашел взглядом Шкипера.

Они снова уходили из города, в чем были, имея при себе тот небольшой запас, который выгребли из багажника разбитой в хлам машины. Вчетвером, потому что Долли так же осталась в темном, не находимом на карте месте, вместе с их потерпевшей крушение развалиной, чья намалеванная акулья морда так сплющилась при падении, что перестала напоминать собственно акулью и выглядела жалко и жутко одновременно. Они все знали, как падать. Долли не знала. Никто не думал, что ей придется так делать, но ей пришлось, и Шкипер не открывал рта несколько дней – шел на автопилоте, смотрел в одну точку и не сразу отзывался, если его звали.

Каких-то несколько месяцев он чувствовал себя полноценным человеком, и все оборвалось, как срывается леска, когда слишком большая рыба счастья уходит от тебя на глубину.

А потом начался сущий цирк. Ковальски снова ставил на ноги допотопную колымагу – вернее на колеса, так как это был поезд – и они мотались через всю Европу напролом, спустили остатки былой роскоши на этот самый цирк – он помнил, как вечером они сидели на крыше вагона, теплого, нагретого солнцем, и Прапор говорил ему не расстраиваться. Хотя расстраиваться должен был именно он – его колледж накрылся.

Они выкупили всех там, потому что если свободу можно купить за деньги, стоит это сделать, пока просят так немного.

Затем… Под опущенными веками почувствовалось непрошеное зеленое свечение, проникающее прямо в мозг, не спрашивая позволения. Ковальски гнал эту мысль до сей поры, но она наконец настигла – ему неуютно было в маленькой комнате на последнем этаже не потому, что в складках старых камней мог задремать приблудившийся древний бог из глубин, порожденный фантазией замкнутого Говарда Филлипса. А потому что это зеленое свечение напомнило ему Дэйва – как тот сам предпочитал себя звать. Старина Дейв, ха-ха. Разве можно ожидать чего-то плохого от старины Дейва?.. Ему казалось, в этом есть непередаваемый своеобразный шик: считаться ученым с мировым именем, но звать себя запросто Дэйвом. Дескать, ничуть не горжусь, держусь запросто...

Зеленый с желтыми прожилками свет, от которого ломило в голове и рождалась пронзительная боль на самом дне глазного яблока. Эксперименты. Эту часть истории Ковальски помнил не слишком хорошо. Его старая добрая марихуана никогда не приносила с собой ничего подобного, и пусть подавятся все те, кто слепо превозносит науку.

Лучше бы дело было в ней. Он пытался убедить себя, что дело в ней, хотя и знал, что это не так. Распирающая вены боль рвалась из него наружу. В голове все путалось. Грызущее чувство опасности было мучительно, как застарелый голод. Он не знал, чем все происходящее кончится — вот в чем было дело. Он не знал, к чему приведут эти эксперименты Дейва над ними. И нечего было надеяться на кого-либо. Никто их не хватится.

Хватились.

====== Часть 12 ======

Для него – для них всех – стало открытием то, что в мире есть много людей вроде их собственного отряда. Есть те, кто занимается тем же, но делает это разумно, толково и правильно. В мире есть такие, как «Северный Ветер». В мире есть такие, как Ева.

Адреналин боя еще не улегся. Дело закончено, а кровь еще кипит. В каждом шуме, в каждой тени видится продолжение недавней заварушки. Но если выглянуть в окно машины, то сразу заметно – площадь быстро пустеет, даже телевизионщики складывают камеры. Шкипера тоже просто найти – он в некотором отдалении о чем-то тихо говорит с Секретом – это прозвище прочно за ним закрепилось – и вид у обоих благодушный. Очевидно, сегодня кто-то пойдет на мировую и будет после третьего стакана спорить до хрипоты, что бы было, если бы «Северный ветер» не появился так внезапно. Ковальски отвернулся от окна и немедленно же встретился взглядом с Евой. Она сидела, опираясь локтями о руль, и глядела на него так пристально, словно намеревалась заглянуть в самую суть, просканировать, будто рентгеном.

-Что-то не так? – спросил он.

-Я думаю, – был ответ. – Знаешь, я думаю… Куда теперь нам?

-Я знаю одно место, – сообщил он. – Тихое и приятное.

-А из этого места будет куда потом переместиться?

Он осекся, ожидая продолжения. Ева его несколько ошарашила только что.

-Я знаю, что ты решительна, – наконец, заметил он. – Но это кажется весьма скоропалительным намерением.

Ева посмотрела на него тяжелым взглядом.

-Ты знаешь, что будет завтра? – спросила она. – И я не знаю. Не люблю откладывать на черный день. А еще меньше люблю строить иллюзии.

-Что ты подразумеваешь под иллюзиями?

-То, что, если мы познакомимся поближе и решим, что идея не ахти, я не успею привязаться к тебе настолько, чтобы сильно сожалеть.

Ковальски улыбнулся.

-Ты действительно очень решительна.

-Еще одно слово – и я подумаю, что ты не очень-то хочешь, – предупредила она.

-Возле этого места, о котором я толкую, будет, куда переместиться.

-Молодец. Пустить тебя за руль?

-Не надо. Один вид транспорта я вам уже угробил. Я покажу дорогу.

Ева молча стронула додж с места. Между ними воцарилось то не очень ловкое молчание, когда каждый насторожено смотрит на другого и сам не торопится выкладывать карты. Точнее Ковальски свои уже выложил, а теперь ждал, что ему на это ответят. Ева ему нравилась. Больше, чем нравилась. И он надеялся, что сможет сделать это взаимным обстоятельством.

-Куда теперь денут Дэйва? – поинтересовалась она, сворачивая на боковое ответвление. – Как думаешь?