Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 37 из 107

Марлин почувствовала, что губы против ее воли растягиваются в улыбку. Личное дело. Ну надо же. Не отношения с другим полом, не персональные данные – нет, лично дело – это старый непрезентабельный шарф. Вот в этом весь Ковальски.

Она безучастно наблюдала, как подход к дому становится расчищенным, и следила лучом фонарика за тем, как удлиняется – подобно змейке из старой игры на телефоне – дорожка.

Ковальски же окончательно замолчал, погрузился в свои мысли, отгородившись от внешнего мира их невидимой стеной.

Саванна. На многие мили вокруг – поля желтой травы, деревья, чьи стволы перекручены и кроны будто нарисованы горизонтальными мазками кисти на холсте желтого неба. Желтоватая вода. Засушливые глинистые пустоши розоватой терракоты. Сухой шелест высоких пустотелых трав.

Самолет – то, что от него осталось – лежит, завалившись на бок, выставив бесстыдно на обозрение свое нутро, проглядывающее за погнутыми стальными ребрами. Те идут кольцами, и при определенной фантазии можно найти их похожими на Звездные врата из кино. Но у Ковальски с фантазией туго. Его больше интересует, как заставить этот труп снова подняться в небо и донести их до какой-никакой цивилизации. Он в принципе представляет, что надо делать, и даже где взять топливо, но непочатый край работы его беспокоит.

В первый день их приземления – назовем это приземлением – вокруг была такая тишина, что было слышно, как урчит у кого-то в пустом желудке. Но очень быстро все здесь свыклось с этой новой деталью местности, и цикады снова завели свои нескончаемые, особенно оглушительные по ночам, песни, а птицы безбоязненно садились на обшивку и клевали жуков.

Они разбили бивак, собрав импровизированную палатку из обструганных кольев, пары парашютов, свороченных пассажирских сидений и брезента. Москиты заедали насмерть. Постоянно хотелось пить. В первые же два часа он обгорел на солнце так, что спал сидя – лечь было свыше его сил. Дело шло ни шатко, ни валко – Шкипер додумался привлечь на черновую работу местных, технически необразованных, но сметливых и ловких, смуглых ребят, передаточным звеном с которыми служил Мейсон. Что правда, периодически его швыряло между двумя крайностями – бременем «белого человека» и истинно-кинговским стремлением ко всеобщему равноправию. До драки дело не доходило, но каждую неделю проходили очень ожесточенные переговоры. Шкипер терпел это, сцепив зубы – он привык к четкой военной дисциплине, и такой разброд и шатание выводили его чрезвычайно. Наверное, и вывели бы окончательно, если бы не Долли. Она никогда не говорила ни слова – Ковальски вообще не был уверен в том, что Долли умеет говорить – только кивала или качала головой. И улыбалась. Эта улыбка действовала на Шкипера, как доза успокоительного – он глубоко вдыхал, выдыхал и принимался в десятый раз за одно и то же. Она не спала в их собранной на скорую руку палатке. И Шкипер там тоже не спал. Где они пропадали, лейтенант не знал и узнавать не собирался – это их дело, если уж на то пошло. Вряд ли Шкипер увлечется настолько, что пропустит что-нибудь важное, вроде охотящегося хищника неподалеку. Впрочем, если это и случится – что ж, на одного льва с контузией станет больше, вряд ли командир промахнется, а чтоб убить наповал калибр маловат… Статистика утверждала, что куда больше, чем львы, показатель смертности тут нагоняют гиппопотамы, но Ковальски надеялся, что командир не поведет свою даму на свидание в болото. Остальное можно пережить.

Они обнесли охотничий лагерь каких-то выехавших поразвлечься идиотов. Угнали автомобиль. Разнесли плотину. А вообще, по большому счету, они тут отдыхали. Не было опасных для жизни миссий, не было перестрелок, не было слежки – не было всего того, к чему они привыкли. К чему привык лично он. Целыми днями он торчал под навесом с чертежами, а с наступлением сумерек лез копаться в механической начинке самолета, понимая, что если он его не починит – то никто здесь не починит. Это вселяло чувство гордости. Он ощущал свою ответственность за этих людей. Даже за Шкипера – хотя казалось бы уж за кого-кого… Он методично, во много подходов, реанимировал «стальную птицу», и ему как могли помогали те, кто тоже хотел вырваться из этой африканской идиллии. Впрочем, прок был разве что от Рико – у него всегда руки росли, откуда надо, он умел обращаться с техникой, и та его слушалась – вне зависимости от того, было такое функционирование запланировано в ее инструкции по использованию или нет. Прапор старался, как мог, но больше мешался под ногами. Ковальски сгружал на него всю уборку, но без особого энтузиазма отвечал на ежедневный вопрос: «А чем я могу помочь?». То, что он накрутил в чертежах, мало походило на нормальный самолет – однако в свое оправдание Ковальски мог бы сказать, что у него ничего не похоже при сборке на что-то нормальное. Он использует подручные материалы и выкручивается, как может.

Под конец работы Рико изобразил на носу воздушного судна оскаленную акулью морду, чем привел в восторг местных, и в ужас – впечатлительного Прапора, который в свое время раза четыре начинал смотреть «Челюсти» и бросал на середине.

Это чудовище, собранное из чего попало, было поднято в воздух, и оно полетело. Ковальски надеялся никогда не узнать, что думали те, кому случалось увидеть этот полет из иллюминатора нормального самолета. На их месте он бы ругался и крестился.

Самолет вывез их из Африки. С частыми посадками, с техническими остановками, с ремонтом, с дозаправками, они дотащились до Европы, едва не рухнув в Дарданеллы по дороге. Ковальски лучше всего запомнил их первую посадку для заправки – теперь им не нужно было пускаться на кражу или грабеж, и можно было испробовать совершенно новый опыт в области рыночных отношений – честную куплю-продажу. Африка подарила им не только опаленную до капилляров кожу, аллергию и расчесанные до кости волдыри, но и богатство. Они наткнулись на золотую жилу случайно, когда копали колодец. А теперь понемногу конвертировали этот золотой запас в местную наличность, а уже за нее залили полный бак. Он помнил глаза заправщиков – круглые, как блюдца, казавшиеся нарисованными на их смуглых лицах. Они никогда не видели столько денег за один раз.

Они со Шкипером прикинули общую сумму их выручки за эту кампанию и осознали, что вполне могли бы купить самолет. Такая перспектива – иметь в распоряжении что-то иное, а не это, собранное, как у Франкенштейна, из остатков других транспортных средств, чудовище – его привлекала. Но они сначала приобрели внедорожник, сменили всю амуницию, пополнили боезапас, сняли номер в отеле – такой, который даже не мечтали когда-нибудь себе позволить – и отложили вопрос самолета на неопределенный срок. Зря.

После африканской жары никак не могли акклиматизироваться, выкручивали кондиционную систему номера на максимум, уводя в обогрев. «У нас тут тепло, как в Калифорнии!» – смеялся Шкипер, стараясь не стучать от озноба зубами, в то время как за окном жители и гости славного города Монте-Карло расхаживали в шортах. Он так и не запомнил вычурного, броского, из нескольких слов, названия их караван-сарая. «Домой, в нашу отельную Калифорнию!» – говорил он по окончании дел. Ночью кто-то пришел петь под окнами серенаду, а после улепетывал, бросив инструмент на клумбе – к тому, чтобы его ругали, этот романтик привык, но к тому, чтобы от него отстреливались – вряд ли. Утром Прапор принес банджо, к завтраку они все воспевали свой «отель «Калифорнию», считая это чертовски остроумной шуткой.

Монте-Карло – город контрастов. За окном вечереет, сиреневое покрывало кисейных сумерек медленно ложится на пышущий жаром город. Шум машин и отдаленная музыка доносятся, будто из параллельного мира. Небо розовое. Улицы застилают лепестки опавших азалий. В голове гул, словно от прибоя, хотя Ковальски и знает что до моря отсюда порядочно.

Он один в огромном номере, где они бросили якорь. Он трое суток провел за монитором на кофе и энергетиках, шарясь по сети местного казино, и вот, расплачивается за это слабостью и головной болью. Нет, не так – Головной Болью. Подушка казалась ледяной, кровать качало, словно на волнах. Он все опасался, что его стошнит, и для этого надо было бы хотя бы доползти до ее края и свеситься, но до него, этого края, было далеко… Он прежде только в книгах встречал упоминание о такой мебели. Что-то в духе «постель, на которой могли выспаться не только полдюжины рыцарей, но и их кони». Думал – гипербола, прибавленная для красного словца. Пока не попал сюда. На этом огромном… кхм… предмете обстановки, засланном атласным бельем цвета слоновой кости, с алым балдахином, резными подпорками, высоченной спинкой, за которой можно укрываться от обстрела пару минут, они действительно могли спать все вместе и не толкаться локтями. Хотя это было голое теоретизирование – спали посменно. Паранойя Шкипера – особа слишком несговорчивая и склочная, чтобы допускать такое проявление слабоволия, как коллективный сон и никаких вахт.