Страница 6 из 9
Он очнулся от череды суетливых, дёрганых телодвижений лишь когда сели в поезд и, от пришедшего осознания происходящего, на какую-то минуту словно оцепенел. По перрону быстрым шагом двигались люди, стараясь побыстрее скрыться в здании вокзала. Для них дождь сегодня был самым существенным событием.
Когда же поезд тронулся, он сжал губы и крепился из последних сил, но слёзы всё же потекли из глаз.
На границе ностальгировать было некогда, необходимо было выполнить кучу формальностей. Лишь когда поезд пересёк границу, он сказал себе: "Всё. Свершилось".
Он достал ещё сигарету: последняя перед выходом. Глубоко затянулся.
Память вновь вернула его к событиям полуторагодовой давности. Уже вполне можно было подвести первые итоги. Правильно ли он поступил, ввергнув себя и, главное, семью в такие испытания?
Окидывая взглядом пережитое, он был убеждён: всё было сделано верно. Более того, сейчас он полагал, что иначе и невозможно. Как ни было тяжело, ( а ведь всё могло устроиться и намного хуже ), он не смалодушничал. Не поменял то, что было ему действительно дорого, то, что составляло его сущность, его память, его счастье, на дешёвые стекляшки: привычный образ жизни, комфорт да ещё похвалу от общественного мнения. Грош цена этому мнению, если за него приходится, как Мефистофелю, отдавать свою душу. Он же поступил принципиально, в отличие от многих других, которые предпочли отмолчаться, "переморгать", убедить себя, что ничего страшного не происходит.
Человек всегда чувствует, что правильно, к чему на самом деле лежит его душа. И если дело касается принципиальных вопросов, убеждать себя в обратном - преступление. Он же сейчас был честен перед собой, перед женой и дочкой, перед памятью деда. Он остался собой, личностью, человеком.
Он посмотрел на часы. Было без двадцати одиннадцать. Долго же он просидел... Как не хотелось ему сейчас выходить из дома, но надо: сегодня он выходной, а завтра придётся отпрашиваться с работы.
Он отставил пустую чашку из-под кофе, пепельницу, набитую окурками. Пошёл в их с женой комнату, не спеша оделся. Потом подошёл к письменному столу и вытащил из выдвижного ящика папку с документами. Выйдя в коридор, положил бумаги на тумбочку, включил свет, начал обуваться. Взялся за осеннюю кожаную куртку, но передумал ( тепло сегодня) и надел ветровку. Посмотрел в зеркало. У виска, в такт тиканью часов, доносившемуся с кухни, пульсировал кровеносный сосуд.
Пора.
Он взял с тумбочки ключи, потянулся к выключателю. Случайная тень упала на папку с бумагами, на которой чётким почерком было написано:
Имярек.
Утро. Цвет белый.
Он проснулся достаточно поздно, в начале девятого. Жена и дочка уже ушли: жена на работу, дочь в школу. В квартире было очень тихо, лишь с улицы приглушённо доносились звуки проезжающих машин.
Погода в этом году стояла хорошая: несмотря на позднюю осень, было тепло. Однако сегодня шёл дождь. Небо было затянуто низкими облаками, из которых на землю ни на минуту не переставая, лились потоки воды. На улице было сумрачно, а в квартире вообще царил полумрак. Деревья, стоявшие уже практически без листьев, сгибались под порывами ветра.
Он встал и вышел на кухню. Поставил на плиту чайник и, пока тот закипал, смотрел на улицу, на проезжую часть, по которой двигались машины, поднимая волны в огромных лужах. В доме напротив, на балкон пятого этажа выскочил покурить молодой, лет девятнадцати, паренёк в наброшенной на плечи куртке. Однако, быстро сделав несколько затяжек, он выбросил сигарету и скрылся за балконной дверью.
Сегодня он должен был идти в больницу, где проходил обследование по поводу язвы - её случайно обнаружили во время его пребывания в стационаре, куда он спешно лёг, получив повестку о мобилизации. Он не особо расстроился и не считал язву чем-то слишком уж опасным: болей не было, пищу он мог есть практически любую. Тогда это повлекло за собой лишь одно последствие - освобождение от призыва. О том, что ситуация более серьёзная, стало известно значительно позже, через полтора года, когда его регулярно стали беспокоить боли в животе. Эти полтора года он не менял привычный рацион питания, не ограничивал себя в спиртном и... вот.
Две недели назад он, наконец, решился пройти обследование и, одновременно, стал соблюдать диету. Боли сразу прекратились, но раз уж начал, решил довести обследование до конца. Врач, правда, уже сказал ему, что, видимо, страшного ничего нет. Просто диета, не очень, к слову, строгая - и всё. Однако обследование ещё продолжалось и сегодня - очередной поход в больницу.
Он сделал себе ещё кофе. Врач разрешил ему пить не больше одной чашки в день, но он нарушал эту рекомендацию - ничего не мог с собой поделать. Чайник уже начал остывать и кофе получился негорячим. Он выпил его так же быстро, как и первую чашку. Вновь закурил. С ветки тополя за окном порывом ветра сорвало несколько сухих, потемневших листьев, и стремительно понесло куда-то вверх, к соседнему дому. Он провожал листья взглядом, а затем, уже автоматически, продолжал смотреть в окно, ни на чём не останавливая внимания. Затем прикрыл глаза и, откинувшись на спинку стула, сидел в каком-то внезапно накатившем на него оцепенении. Мысли, как листья, понеслись перед ним. Он лишь слышал, как ветер шумит в кронах деревьев.
Ему было почти сорок. Он родился в этом городе и прожил тут всю жизнь. Родители же его не были местными. Когда то, много десятилетий назад, семья его матери переехала сюда, за сотни километров, из соседнего государства. В те времена отношения между странами были прекрасными и тысячи семей перемещались через границу в обе стороны в поисках лучшей жизни. Чуть позже в город приехала и семья его отца.
Прошли годы. Отец и мать выросли, встретились, затем поженились. Спустя какое-то время появился на свет и он.
С детства его воспитывал дед - отец матери. Бабушка - мать матери, умерла через пятнадцать лет после переезда, а родители отца, примерно в те же годы, стали жить в деревне, довольно далеко от их города. Дед же остался в квартире с родителями и после их свадьбы, а когда появился внук, охотно занялся его воспитанием. К тому времени он уже был пенсионером, и свободного времени у него было достаточно.
Дед воспитывал внука в соответствии со своими, в общем-то правильными представлениями о жизни: быть самостоятельным, всегда и по любому вопросу иметь своё мнение, держать по-мужски слово. Он же - внук - очень любил деда, и слушал его затаив дыхание. В их отношениях не было "сюсюкания", высокомерия, разговора "мэтра со школяром". Он с самого раннего возраста начал чувствовать себя личностью, и дед решающим образом поспособствовал этому.
А ещё дед привил ему любовь к Родине. К своей Родине, к той стране, в которой он родился, прожил большую часть жизни и из которой приехал в этот город. Он уважительно относился к государству, в котором жил сейчас но, несмотря на прошедшие десятилетия, не ассимилировал, не растворился в среде новых соплеменников. Дед любил рассказывать о своём детстве, о том, как жил в глухом, забытом Богом селе вместе со своими шестнадцатью братьями и сёстрами, из которых до совершеннолетия дожило лишь четверо. Он вспоминал о тяжёлом, с раннего детства, труде. Об одной длинной рубахе, в которой ребёнком бегал летом - штаны в раннем возрасте ещё не полагались. Рассказывал, что лишь в восемнадцать лет, отправляясь в город устраиваться рабочим на фабрику, впервые увидел поезд. И всегда в его рассказах, воспоминаниях красной нитью сквозила любовь к этому незатейливому вроде бы миру, его традициям, взаимоотношениям, жизненному укладу.