Страница 3 из 15
Остался технический вопрос: как вознестись. Ибо все летательные аппараты, до которых удалось додуматься самоучкам и дипломированным инженерам, как то: ковер-самолет, летающая тарелка, скотоплан - находились пока в разработке, а Икар Дедалыч, наш отец авиации, еще не появился на свет. Скотоплан, правда, у Филимонова был почти что готов, оставалось только найти летающих быков да в упряжку впрячь. Но где их найдешь в оставшиеся до конца света сроки. Левитации же как явлению прецедентов пока не было, да и погода нелетная для левитации: туман да туман. И тогда сказала Памела: я вознесу. Только пусть он ночь перед вылетом со мной проведет. От этого я в силу войду. Без этого миссия невыносима. Без этого у нас с помелом подъемная сила не та. Не удержимся мы вдвоем на помеле, вот что.
Колдовство тут было примешано или лукавство, но никто этой леди возражать не стал.
Леди Памела была на редкость интересная женщина. К ней неоднократно сватались состоятельные горожане. Однако выдвигали условие: чтобы бросила свое помело.
- Ах, что такое мужик? Вжик - и нету, - отвечала Памела. - А мое помело всегда при мне.
* * *
Вознесение состоялось прямо с утра при небольшом скоплении посвященных. И произошло довольно обыденно, безо всякой патетики, помпы, понтов, тем более что взлетевших сразу же поглотил туман. Подниматься приходилось практически вслепую, и не строго вертикально, а нарезая круги, учитывая ветра, которые все-таки гуляли вверху и меняли направление по мере подъема.
Ни птиц им не попалось во время взлета, ни звука не донеслось. Только однажды что-то с шорохом рассекло туман, неся запас кинетической энергии. И Дёме показалось, что это что-то имело очертания человека. То ли столкнули его с облака, то ли так, самолётом летел. Но он тут же опомнился: откуда взяться человеку на облаке, пусть даже живом? Да и летело молча, а человек бы кричал. Оно промелькнуло в метре от них и грянулось оземь, вероятно, где-то за городом.
Памела что-то беззаботно насвистывала, Дёма же был большей частью хмур: неприятное чувство ответственности тяготило его. К тому же его до костей пробирало, а еще, несмотря на промозглость, хотелось спать. И вот он, будучи хмурый и полусонный, вдруг увидел, как в воздухе возник и немедленно лопнул огромный, похожий на мыльный пузырь. Но внутри пузыря, пока он секунды две висел в воздухе, оказалось красоты неземной зрелище. Впрочем, что это было за зрелище, Дёма толком разглядеть не успел, а может, успел, но тут же забыл, как мы забываем, проснувшись, сны.
- Не спи, солдат, - обернулась к нему Памела. - Ты мне еще нужен. Живой.
Они, используя технику взлета под названьем спираль, поднимались все выше. Большое видится на расстоянии маленьким и ничтожным. Земли же вообще ни в каком качестве не было видно: пространство так плотно было взято в туман, что солдат не мог бы сказать с уверенностью, где верх, а где низ. Наконец стало редеть, появились меж рваных клочков просветы: очевидно, они с Памелой выбрались из-под брюха дракона. Дёма ожидал, что вот рванет, грянет солнце, однако они оказались с западной стороны зверя, погруженной в тень. И все же Дёма оторопел: оказалось, что поверхность дракона имела схожий с земным рельеф, покрытый растительностью. А большую его часть занимал горный хребет с гребнем поверху, соответствующий спинному хребту.
Они зависли над каменистым пологим краем.
- Прыгай, - велела Памела. - Ближе к подножью хребта подлететь я не смогу.
Он сбросил копье, вещмешок с продовольствием, потом спрыгнул сам. Памела сделала над ним круг.
- Смотри солдат. Коли заблудишься или забудешь меня, то...
Помело стремительно, словно с испугу, рванулось прочь, не дав ей возможности закруглить предложение. Хотя Дёма более-менее догадался об остальном.
Он подобрал копье, мешок с галетами и огляделся. Если при взгляде с земли облако имело ограниченные, хоть и изменчивые очертания, то изнутри оказалось самодостаточной вселенной - со своей географией, флорой и фауной, небом, светилом на нем. Впрочем, в качестве светила было все то же солнце, показавшееся над гребнем хребта. Солнцу Дёма обрадовался, ибо изрядно по нему соскучился.
Местность, где он высадился, представляла собой подножье продолговатой горы, поросшей кое-какой растительностью. Крупных деревьев не было, но что-то вроде сучьев торчало из скудной почвы, возвышаясь метра на полтора, а иногда - и до трех. Слабая поросль, да и порознь росла. Не укроет от солнца, если начнет припекать. Скалы, камни, меж камней пробивалась трава. Что касается фауны, то ничего, кроме мух пока не было. Да змея, серебристо блестя, исчезла под камнем.
Куда идти, где искать, а главное - что, Дёма не имел ни малейшего представления. А посему стал подниматься на вершину хребта - авось с высоты что-нибудь да увидится.
Тропы не было. Скалы порой стояли столь плотно, что приходилось либо их обходить, либо втягивать живот и протискиваться. Иногда на них было что-то начертано.
Наскальные граффити не отличались разнообразием ('Алик здесь был' и пр.) Значит, и люди когда-то водились, коль на скалах отметились. А может быть начертатели сих письмен и поныне населяют эти драконьи края. Надо держаться настороже, быть бдительным. Могут выскочить из-за скал и накинуться. Повязать, запереть в сарай. За то что вторгся в чужие владения. За то что посмел и осмелился. За то что - да мало ли бывает за что? Но боязни он не испытывал - все-таки был солдат. Обученный не только обороне родных рубежей, но и вторжению.
Снизу казалось, что до вершины рукой подать, однако восхождение затянулось. Копье становилось все тяжелее, а мешок с галетами легче. Дёма дважды присаживался, солнце меж тем перевалило хребет и грело теперь спину. Предстояли сумерки. Он уже собирался подыскивать подходящее место, чтоб устроиться на ночлег - как вдруг ему показалось, что его кто-то окликнул. Он прислушался.
- Эй, прохожий! - повторил кто-то невидимый свой зов.
Голос исходил из узкой щели, густо поросшей мхом. Приглядевшись, он обнаружил, что в щели мерцают глаза.
- Ты кто? - спросил Дёма.
- Откати валун, - сдавленным голосом попросил узник.
Щербатый, с проблесками слюды камень, был основательно занесен песком, а из трещин пробивалась растительность. Если кто-то завалил этим камнем вход в пещеру, то довольно давно.
- А если набросишься? - на всякий случай спросил Дёма.
- Да не наброшусь, прикован я. И даже если цепи с меня собьешь, все равно не наброшусь. Наоборот, отблагодарю.
Дёма пожалел о своей саперной лопатке, которую, демобилизуясь, пришлось сдать. Орудуя ею, он откопал бы и опрокинул валун за десять минут. Действуя же копьем и подручными сучьями, он провозился почти час. Наконец камень, треща и ломая растительность, укатился по склону вниз, а Дёма вошел, соблюдая предосторожности, как того требовали правила рукопашного боя в особо тесных местах.
Свету в пещере без валуна стало больше, но он стремительно мерк, однако прежде чем до полного мрака дошло, Дёме удалось разглядеть прикованного к скале человека. Впрочем нет, не к скале. Скалу подпирали бревна, вокруг них и были обернуты цепи,
Прихвачен узник был не то чтобы крепко. Ему б самому ничего не стоило выбить бревенчатые подпорки и освободиться. Но тогда бы обрушился свод, который эта скала в свою очередь подпирала, и любой, кто находился в пещере, оказался бы раздавлен и погребен. Поэтому в этом направлении рыпаться ему и не стоило, а единственное, что можно было попытаться сделать - расклепать оковы. За что и взялся Дёма, но предварительно нарубил торчащих из земли сучьев, наломал об колено дров и развел костер. Сучья равномерно сгорали, на прощанье треща. Копье не умещалось в пещере, пришлось его переломить. Узник, морщась от боли, если камень или железо задевали плоть, пытался отвечать на вопросы.
- Звать-то тебя как? - спрашивал между делом Дёма.
- Аркадий Иваныч.