Страница 123 из 130
Кирилл вслушивается. Наконец из-за леса, как бы раздавливая все вокруг, вырывается оглушительный грохот. Кирилл глубоко вдыхает воздух, чтоб успокоить сильно колотившееся сердце. Он считает, тринадцать взрывов, они следуют друг за другом, словно эхо много раз повторило взрыв, раздавшийся неподалеку, взрыв Ивашкевича. Последний взрыв, глуховатый, в той стороне, куда ушли Левенцов, Алеша Блинов и Натан. Тринадцать взрывов. В ушах все еще стоит грохот.
Возвращается ближняя группа — Ивашкевича. Они идут четверо, Кирилл, Ивашкевич, Захарыч и Хусто. Все группы подрывников должны встретиться у речки возле Гартного леса. До Гартного леса четыре часа пути высоким и тесным кустарником.
Ночь отступает, и уже открываются густые тучи. Сквозь поредевший лес прорезывается речка, кажется, что несет она в своем русле не воду, а смутный свет. Подошли к берегу. Вода отражает грозную черноту неба, ей тесно в русле, и она громко трется о прибрежный песок. Лес по ту сторону речки повторяется в воде, деревья, неестественно кривые, уходят в глубину, и речка оттого кажется глубже, чем на самом деле.
Они идут берегом. Гулкая, торопливая, вода набегает на серые камни, торчащие на ее кривом пути, к белыми кружевцами вскипает вокруг их макушек, обточенных и лысых, похожих на черепа.
Начинается Гартный лес. Никого еще нет. Хочется пить. Жажда одолевает Кирилла. Хусто входит в речку, зачерпывает шапкой воду и приносит ему. Вода пахнет по́том, он пьет жадно, не отрываясь. Хусто выплескивает остаток воды и опять ступает в речку. Ивашкевич и Захарыч, припав к воде, пьют долгими глотками и никак не могут напиться.
На противоположном берегу показывается группа Паши, потом — Левенцова. Они идут вброд.
Гартный лес скрывает всех. Они продолжают путь. Кирилла тяготит молчание.
— Ты сказал чего? — оборачивается он и взглядывает на Тюлькина.
— Ничего. Я сопел.
— На этот раз он работал как следует. Три взрыва на его счету, — показывает Паша на Тюлькина.
— А я и не спрашиваю. Я так и знал, — смотрит Кирилл на Тюлькина.
Тучи наполняют тяжестью начинающийся день. Ивашкевич зябко всовывает — рукав в рукав — посиневшие ладони. Хусто ежится. Прерывисто дышит Алесь. У Алеши Блинова слезятся покрасневшие глаза. Положив руки на висящий через грудь автомат, устало шагает Натан. Идут молча, готовые продолжать эту трудную-трудную и нужную жизнь.
— Гриша, — окликает Кирилл Ивашкевича.
— Да? — смотрит тот на него. Но больше Кирилл ничего не говорит. Возможно, еще не подошли слова. Ивашкевич знает, со словами всегда беда, когда хочешь сказать о том, что мучает душу.
Кирилл молчит. Он видит утомленное лицо Ивашкевича, серое, словно окутанное туманом.
— Гриша, — все еще тянет Кирилл. Глаза его уже опущены вниз, и он видит только то, что под ногами, и то, что находится где-то далеко отсюда. — Я окончательно понял, что ты прав.
Теперь молчит Ивашкевич. Ему еще не совсем ясно, что имеет в виду Кирилл.
— Больше я не буду ждать на опушке, пока хлопцы вернутся после взрыва, — тихо говорит Кирилл. — Это гораздо труднее, чем самому подкапывать рельс и закладывать мину. Как бы то ни было, больше я не буду поджидать на опушке…
Ивашкевич продолжает молчать. Тягостное чувство вызывают в нем даже не слова, а тон, которым они произнесены. Но он молчит.
Кирилл, видно, и не ждет, чтоб Ивашкевич заговорил, он и не смотрит на него.
— Понимаешь, Гриша, точка.
— То есть? — с лица Ивашкевича спадает туман.
— Мне надо искать свое место. Место в жизни. Помнишь наш разговор? Я тогда не кончил. Ты тоже не кончил. Ты только начал.
— Начал ты.
— И кончу я. Так вот, во мне сила, я чувствую ее, и она ищет дела. Иначе — смерть. Это не важно, что ты дышишь и ешь хлеб. А сейчас, такой, я нужен только себе.
— Нет.
— Не говори — нет, когда хочешь сказать — да. А ты хочешь сказать — да. — Кирилл не сердится, он произносит это спокойно.
— Еще раз говорю — нет.
Они услышали, речка круто поворачивала — вода ударяла в берег. За деревьями вразброс топали сапоги шедших впереди.
— Ты, Гриша, знаешь, — говорит Кирилл, — несколько дней назад Москва еще раз спрашивала, согласен ли я вернуться на Большую землю. Я снова сказал: нет. Сегодня я скажу: да.
Ивашкевич не откликается. В голосе Кирилла жесткое спокойствие, уверенность, твердость.
— Придется тебе, Гриша, принять командование отрядом.
Кирилл умолкает.
Ивашкевич смотрит на него долго и прямо. Черт возьми, как много говорят глаза!
— Послушай, — произносит наконец Ивашкевич. — Тон твой, какой-то, будто сдался несчастью, как сдаются в плен.
— Я не сдаюсь, Гриша, — говорит Кирилл. — Я наступаю. Не раз битый, сломленный, я все равно поднимался и шел дальше. Я и теперь пойду дальше.
Густой запах хвои предупреждает, что начинается еловый лес.
53
Телега тащилась в темноте. Небо было усеяно серебряными точками, между ними густел мрак. Кирилл сидел на умявшемся сене, протянув ноги к передку, его поддерживали Паша и Хусто. Захарыч шел рядом, погонял.
Скоро должны они прибыть на Кабаний остров. Оттуда вброд через неглубокую речку и — на партизанский аэродром.
Кирилл возвращался в Москву.
Ночью в лесу нет дорог, ночью дороги умирают. Но Захарыч видит их.
— Вот и Кабаний остров, — сказал он. — Подождем, пока рассветет? И лошадь передохнёт.
— Распрягай, Захарыч, — ответил Кирилл.
Ему вдруг захотелось побыть немного на Кабаньем острове.
Кирилл почувствовал запах росы и травы. Еще ничего нельзя было рассмотреть, и он мысленно представил себе вырубку, и круглые пни на ней, как щедро разбросанные караваи, и сукастую сосну… Что-то связывало, что-то роднило его с Кабаньим островом. Недавно здесь было начало всему. Теперь он вернулся сюда, и это конец.
Кирилл еще весь там, в Синь-озерах.
Два дня назад он отдал последний приказ — командиром отряда остается Ивашкевич. Какой-то срок воля Кирилла еще будет чувствоваться в жизни отряда. Все утро Алеша Блинов готовил толовые шашки, и минувшей ночью, когда Кирилл находился уже на пути к Кабаньему острову, группа, наверное, отправилась подрывать большой склад боеприпасов. Дело это он еще вместе с Ивашкевичем обдумывал. Вчера днем должны были вернуться из разведки Натан и Алесь — они давно готовят важную операцию, которую разработал Кирилл. Будто сам сидит рядом с ними, он представил себе щербатую глиняную миску, в которой, точно горка яиц, навалена очищенная горячая картошка, Натан и Алесь берут по одной, шумно и быстро дуют на нее, тычут в солонку и, обжигаясь, жадно откусывают.
Вчера утром верхом прибыли в лагерь Лещев и Трофим Масуров. Прощаться. Оба были грустны, хоть Лещев и говорил, улыбаясь: «Жди нас, Кирилл. Скоро и мы вернемся». А Масуров: «Война — работа непостоянная…» И Лещев: «Выходит, ты первым из нас за мирные дела возьмешься». И Масуров: «А возьмешься! Такой уж человек. Есть люди, которые за всю жизнь ничего путного не сделали — птичье крыло оставляет на воде след более долгий, чем они оставят на земле…» Обнялись, расцеловались. «До свидания, товарищи мои…»
Вместе с Кириллом вышли из Синь-озер Левенцов и Ирина. Полдня дорога была у них одна, потом свернули. В карманах Левенцова гранаты, пистолет, у Ирины — тоже. Когда Ивашкевич сказал, что след Сариновича отыскан, они первыми вызвались идти. Может быть, они уже вернулись и сейчас отдыхают в землянке. Когда-нибудь он узнает об этом…
Он услышал громкий сонный храп Паши, растянувшегося в телеге. Всю дорогу Паша, бесшабашный, отчаянный Паша, молчал, — прощание всегда трудно, понимал Кирилл. Он не раз убеждался в этом. И еще, устал Паша, он пришел в лагерь из ночной разведки перед самым отъездом Кирилла. «Разрешите сопровождать вас, товарищ командир». Кирилл усмехнулся: «Не у меня разрешения проси, а вон у нового командира», — кивнул на Ивашкевича. Ивашкевич откликнулся: «Собирайся, Паша». Может быть, и сейчас, во сне, затаивался он в кустах у дороги, напряженно наблюдая движение противника, там же, в кустах, душил назначенного немцами старосту, который выследил его. «Пусть немного поспит Пашка, верный и твердый солдат». Где-то близко раздавались шаги Захарыча — от сосны к сосне ходил он, прислушивался.