Страница 56 из 83
Нина слушала съ возраставшимъ ужасомъ. Она забыла ужъ о себѣ, о своихъ бѣдахъ и слушала. Ея чуткое сердце и ясная мысль охватывала сразу всю эту мрачную, безнадежную картину, понятную Ольгѣ только въ подробностяхъ.
Такіе разговоры продолжались и до обѣда, и послѣ обѣда, изготовленнаго Генріеттой Богдановной, восторженно поданнаго Сашей и показавшагося Нинѣ хоть и страннымъ, но очень вкуснымъ.
Наконецъ, она не выдержала.
-- Довольно, довольно Ольга!-- почти закричала она.-- Это все то же, все то же и ничего новаго, ничего болѣе ужаснаго быть не можетъ! Я не понимаю, какъ можете вы разсказывать эти вещи такъ спокойно, съ такимъ видомъ, какъ будто такъ оно и должно быть, какъ будто это... естественно!
-- А что-жъ мнѣ, плакать что ли? Такъ, вѣдь, слезъ не хватитъ,-- разсудительнымъ тономъ отвѣтила Ольга:-- факты всесильны и, разъ они существуютъ, значитъ, они естественны...
-- Какъ естественны!-- будто маленькая красивая птичка хорохорилась Нина, сверкая синими глазками.-- Развѣ это естественно оставлять такое множество молодыхъ людей и дѣвушекъ, которые надрываются и чуть не умираютъ съ голоду! Развѣ это естественно -- давать имъ образованіе и потомъ бросать ихъ да произволъ судьбы? Надо, чтобы всѣ, всѣми силами, нашли корень зла, боролись съ такимъ ужаснымъ зломъ, побѣдили его и уничтожили!,
-- Бороться со зломъ, противиться всему злому -- нельзя. Непротивленіе злу или злому -- это первая заповѣдь нашего великаго учителя,-- объяснила Ольга.
Нина разсердилась.
-- Я съ ученіемъ графа Толстого незнакома,-- сказала она:-- если вы увѣрены, что онъ запрещаетъ вамъ бороться противъ зла -- тѣмъ хуже для него и для васъ... Я знаю, что христіанамъ запрещено мстить врагамъ, что добродѣтельный человѣкъ обязанъ даже совсѣмъ смириться предъ своими врагами и за нихъ молиться. Только изъ этого вовсе не слѣдуетъ, что надо терпѣть зло и, видя его, бездѣйствовать... Люди тонутъ, а я должна спокойно идти мимо; человѣка рѣжутъ, а я должна идти мимо, не постаравшись отнять ножъ у того, кто рѣжетъ! По вашему такъ выходитъ!.. Ахъ, какъ мило! Зачѣмъ же вы мнѣ говорили о любви къ ближнему, о служеніи, человѣчеству? Какъ же это ты будете служить человѣчеству съ вашимъ непротивленіемъ всму злому? Вы будете служить только себѣ, своему безсердечію, лѣни, эгоизму!
Ольга спуталась въ мысляхъ и не знала, что отвѣтить на это. Она знала одно -- великій учитель сказалъ: «не противься злу», знала, что тутъ же, въ скобкахъ, какъ позднѣйшее разъясненіе или поправка, стоитъ «злому».
Но она вспомнила очень важное.
-- Все это не то, не то!-- спѣша заговорила она.-- Нельзя остановить гніенія, а все ваше общество, съ его законами, устройствомъ, съ его наукой, искусствами -- гніетъ, а потому надо спасаться отъ заразы, и уйти, оздоровить себя, чтобы не погибнуть безполезно...
Въ передней раздался самый безцеремонный оглушительный звонокъ.
-- Евгеній! Онъ всегда такъ звонитъ!-- воскликнула Ольга, не договоривъ своей фразы, и побѣжала къ двери.
Нина ушла въ спальню. Она слышала мужскіе шаги, потомъ разговоръ вполголоса. Черезъ минуту показалась Ольга и шепнула ей:
-- Это онъ, пойдемте, я васъ познакомлю... я его предупредила, сказала все, что надо... онъ очень, очень радъ познакомиться съ вами...
Длинный, сухой молодой человѣкъ, съ бѣлокурыми кудряшками, рыжеватою бородкой, большимъ носомъ и блѣдными, нервно моргающими глазами, неловко поднялся съ диванчика. Онъ быль одѣтъ въ старую суконную блузу, стянутую у таліи широкимъ кожанымъ поясомъ.
-- Вотъ мой женихъ,-- съ нѣкоторымъ смущеніемъ произнесла Ольга.
Нина улыбнулась и пожала его длинную руку. Она почему-то представляла его себѣ очень красивымъ, а потому онъ въ первую минуту показался ей не только дурнымъ, но и комичнымъ, такъ что она совсѣмъ изумилась выбору Ольги.
-- А мы все споримъ,-- сказала она, подсаживаясь къ окну у письменнаго столика.
-- Да, да,-- встрепенувшись, перебила Ольга:-- придите мнѣ на помощь, Евгеній! Докажите ей, что необходимо уйти изъ гніющаго общества и оздоровить себя!
Евгеній Вейсъ исподлобья пристально посмотрѣлъ на Нину, усѣлся на диванчикѣ (это было его обычное мѣсто) и, закуривая папиросу, началъ очень внушительнымъ тономъ.
-- Неужели это еще надо доказывать? Вся современная цивилизація безполезна, всѣ науки и искусства тоже, потому что не могутъ принести человѣчеству никакой дѣйствительной пользы, все общество разложилось и гніетъ въ порокахъ, преступленіяхъ, лжи, фальши и стадной тупости. Вокругъ насъ не люди, а звѣри, звѣри! Мы сами ужъ стали обростать звѣриной шерстью. А потому мы скорѣе должны вернуть себѣ человѣческій образъ. Я вотъ теперь очень занятъ большой повѣстью «Смыслъ жизни». Хоть романы и повѣсти, и всякая, такъ называемая, беллетристика, всякое искусство -- сущій вздоръ, но я въ своей повѣсти развиваю очень важныя мысли. Мои мысли послужатъ дальнѣйшимъ развитіемъ ученія Льва Николаевича. Я только принялъ, сойдясь въ этомъ съ этимъ великимъ учителемъ, форму повѣсти, какъ болѣе для всѣхъ доступную. Согласитесь, что такую работу нельзя покинуть, что ее необходимо кончить, какъ можно лучше и скорѣе!
Вейсъ вопросительно глядѣлъ на Нину.
Она, въ нѣкоторомъ смущеніи, кивнула головой.
-- Такъ вотъ я и кончу, а когда кончу, тогда и уйду.
-- Куда уйдете?-- спросила она.
-- Свезу «Смыслъ жизни» Льву Николаевичу... Онъ, я увѣренъ, вполнѣ одобритъ... Потомъ, получивъ его учительское благословеніе, я и уйду въ деревню... У меня ужъ есть на примѣтѣ такое мѣстечко. Буду жить въ маленькой хаткѣ, по-крестьянски, буду заниматься портняжнымъ ремесломъ, шить мужичкамъ жилетки... теперь, вѣдь вы знаете, оки, поверхъ рубахи, все жилетки носятъ... такъ вотъ я и стану шить жилетки и наниматься на полевыя работы...
IX.
Нина глядѣла на Вейса такими же глазами, какъ и на Генріетту Богдановну, когда та произнесла таинственное слои «фитъ». Потомъ ей пришло на мысль: не помѣшанный ли онъ, но она видѣла, что Ольга относится къ его словамъ спокойно и даже одобрительно киваетъ ему головой. Неужели оба они смѣются надъ нею? Все это шутка? Зачѣмъ же такая глупая шутка?! Нѣтъ, они слишкомъ серьезны, да Ольга и неспособна смѣяться надъ нею, а ужъ особенно теперь, и при человѣкѣ, котораго Нина видитъ въ первый разъ. Такъ что же все это значитъ?
Года полтора тому назадъ, по настоянію учителя словесности, Нинѣ было разрѣшено прочесть Войну и Миръ. Она читала этотъ романъ съ такимъ страстнымъ интересомъ, съ какимъ еще ничего не читала. Онъ оставилъ въ ней огромное и неизгладимое впечатлѣніе. Она почувствовала всю силу таланта русскаго художника, и съ тѣхъ поръ имя Льва Толстого сдѣлалось однимъ изъ ея любимыхъ именъ.
Она смутно слышала, что онъ сталъ писать какія-то странныя вещи, что онъ странно живетъ, шьетъ сапоги и пашетъ землю, но вокругъ нея этимъ нисколько не интересовались, и она забыла слышанное. Никакихъ газетъ, а ужъ тѣмъ болѣе русскихъ, ей не давали въ руки. Онѣ проносились утромъ въ кабинетъ князя, и никто въ домѣ не видалъ ихъ.
Теперь ей казалось яснымъ, что тутъ какая-то ошибка, что такой писатель не можетъ проповѣдывать того, что приписываетъ ему Ольга, не можетъ никого благословлять на бѣгство отъ живой дѣятельности въ обществѣ, отъ благородной, обязательной для всякаго умнаго и хорошаго человѣка борьбы противъ зла и... на шитье жилетокъ.
-- Зачѣмъ же вы будете шить жилетки?-- спросила она Вейса.-- Развѣ у васъ особенная склонность къ этому занятію, призваніе?
-- Какое же тутъ призваніе!-- серьезно и важно отвѣтилъ онъ.-- Необходимо выбрать себѣ какое-нибудь ремесло. Онъ тачаетъ сапоги, я буду шить жилетки. Онъ работаетъ съ крестьянами, и я буду тоже.
-- Ахъ, понимаю!-- догадалась Нина.-- Все это для здоровья! Теперь все гимнастика, массажъ, движеніе на воздухѣ, физическій трудъ... Мой отецъ каждый день дѣлаетъ гимнастику и говорить, что это ему очень полезно... Такъ вотъ, вѣрно, и графъ Толстой, онъ вѣдь, ужъ старый человѣкъ, хочетъ поправить здоровье и подольше жить... А вы, значитъ, тоже нездоровы? По лицу этого нельзя сказать..