Страница 16 из 18
Налево, направо, налево, прямо, по кругу и снова направо. Но не назад, нет. Об этом никто не знает, но мы — авангард наступления. Иногда на другой стороне дороге нам встречаются другие повстанцы — поодиночке и целые отряды, но мы стараемся держаться в стороне от остальных и, скрывшись за вздымающимися в небо черными столбами дыма, никем не замеченные, бесшумно ускользаем в ближайший переулок.
Решительные, мы идем по улицам Капитолия, поминутно сверяясь с картой. Разноцветные огоньки голограммы издевательски подмигивают нам, словно смеются над нашим бессилием, над тем, что мы и шагу не может ступить без страха быть растерзанными переродком, или изрешеченными пулями, или разорванными взрывом. Стаи соек-пересмешниц кружат в сумрачном небе над нами. Они кричат голосами матери, и Примроуз, и Пита, и Хейзел, и маленького Рори, но им больше меня не обмануть. Птицы чуть снижаются и сгущаются вокруг меня черным вихрем. Когда шум становится невыносимым, я выхватываю из колчана стрелу и не целясь стреляю в самый центр стаи. А ночью мне снится Прим. Живая, живая, живая.
В безмолвии мы идем по улицам Капитолия, который кажется городом-призраком. Однако первое впечатление обманчиво. Мы подбираем с земли горсть камешков и бросаем их перед собой, как только Голо начинает тревожно пищать. И город оживает. Впереди слышатся крики — это отряд N подорвался на мине. Или встретился с местными жителями — теми, кто не успел эвакуироваться. Или их заживо съели чудовища, что каждую ночь выползают из канализации. Они похожи на гигантских крыс. Длинные хвосты, словно змеи, обвивают жертву и душат ее, а острые зубы впиваются в тело, с легкостью разгрызая защитный костюм. На следующее утро мы спотыкаемся о разбросанные по дороге человеческие кости. Они еще розовые и на них осталось немного мяса.
— Разве карта есть не у всех? — почти жалобно спрашиваю у Гейла, едва справившись с приступом тошноты.
— Я не знаю, — скрипя зубами признается тот.
Мы почти не разговариваем, только по необходимости: опасность, привал, ночлег, дежурство. Но я все время, ежесекундно, чувствую тепло его руки, крепко держащей винтовку, твердость широкого плеча, на которое опускаю голову по ночам, и пристальный взгляд, от чего мой сон почти не тревожат кошмары. Мы идем нога в ногу и дышим одним и тем же воздухом с запахом войны. Этого вполне достаточно. Да и что можно сказать, когда вокруг — смерть? Любое слово кажется не к месту. По мостовой разбросаны свежие трупы, а бездомные собаки лакают воду из грязных, с кровью луж.
Хромая, мы идем по улицам Капитолия. Припасы на исходе и наши силы — тоже. Рюкзаки пустеют, но нести их все труднее. Организаторы не теряют времени даром: ловушек становится все больше, а наша карта устаревает с каждым днем. Осколок мины оставляет на виске Гейла глубокую царапину и надолго лишает его сознания. Взвалив непослушное, свинцово-тяжелое тело на плечи, почти ползком добираюсь до укрытия. Промываю рану, делаю перевязку и, уложив голову друга себе на колени, судорожно пытаюсь стереть с рук его кровь. Хочется то ли смеяться, то ли плакать. Я чувствую себя до отвращения беспомощной, совсем как на своих первых Играх, когда пыталась лечить рану на ноге Пита. Если бы здесь была Прим… Моя маленькая, не по годам мудрая сестренка была права: у нее собственная война. Убивать намного проще, чем спасать. Но я, в отличие от Прим, слишком малодушна и всегда выбираю легкие пути.
Каменные плиты на стенах отъезжают в стороны, обнажая сталь винтовок, и тишину со свистом разрезают оглушительные выстрелы. Я не успеваю вовремя отреагировать, но внезапно пришедший в себя Гейл хватает меня за шиворот и из последних сил оттаскивает прочь. Мы падаем, больно ударившись о камни, закрываем головы руками, зажмуриваемся до звездочек в глазах и ждем, когда все закончится. Но до конца еще очень далеко. А значит, нужно продолжать идти.
========== Глава 23. Голодная ==========
Торг.
— Ты его любишь. Иначе зачем все это?
Мы прячемся на верхнем этаже заброшенного дома, в чьей-то уютной квартире, пережидая ночь, непогоду и нашествие крыс-переродков. По оконному стеклу, смывая пыль и грязь, льются струи дождя, а по крыше озлобленно стучит град. Гейл дежурит. Я тщетно пытаюсь уснуть под недовольное урчание голодного желудка. Забываюсь на несколько минут, но вновь и вновь просыпаюсь. Он видит, что я не сплю, и заводит разговор. Может, от скуки. Или чтобы отвлечься от чувства голода, что преследует нас последние несколько дней.
— О чем ты?
Друг смотрит на меня с упреком.
— О Пите. Зачем жертвовать собой ради того, кто тебе безразличен?
— Я не… Это не жертва, Гейл. Я хочу отомстить. Не только за Пита, но и за себя и свою семью. Почему ты никак не хочешь это понять?
— Потому что ты снова звала его.
Наморщив лоб, вспоминаю, что видела в тот краткий миг забвения. Вспомнив, вздрагиваю. Мне снились голубые глаза, с ненавистью смотрящие на меня, и теплые пальцы, сомкнутые на моей шее. «Будь со мной», — говорила я, держа его лицо в своих руках.
— Снова? И часто я разговариваю во сне?
— Бывает, — пожимает плечами Хоторн. — Извини, я не считал.
— Гейл…
Я думала, он все понял. Наивно верила, что мы не вернемся к этой теме. Мне сложно говорить об этом, но, похоже, выбора нет.
— Мне снилось, как он убивает меня. Я звала на помощь, но тебя не было рядом. Никого не было рядом, только я и он. Прим когда-то сказала, что настоящий Пит жив, он там, глубоко внутри переродка, нужно только разбудить его.
— У вас получилось?
— Не знаю.
Мысленно возвращаюсь в палату, к привязанному к кровати Питу. Были хорошие дни, когда он вел себя совсем как прежде и мне хотелось верить, что это навсегда. Были и плохие. Он срывался, и я уходила, теряя всякую надежду. Я рассказала обо всем, что с нами случилось, поделилась нашими общими воспоминаниями, настоящими, а не теми, что навязал ему Президент Сноу. Может, где-то в глубине души я понимаю, что этого недостаточно? И теперь пытаюсь вернуть его, но уже неосознанно, во сне?
— Я просто возвращаю ему долг, Гейл. На Играх он всегда ставил на меня. Если бы не Пит, я бы не сидела сейчас здесь и не разговаривала бы с тобой. Ты знаешь, я не люблю оставаться в должниках.
Я выбираю слова очень осторожно. Это как вслепую идти по узкой и извилистой тропе, по обеим сторонам которой разверзлась бездонная пропасть. Один неверный шаг, и я упаду. Одно неверное слово, и я потеряю не только Пита, но и Гейла. А остаться одной для меня теперь равносильно самой медленной и мучительной из всех возможных смертей.
— Плутарх говорит, все будет в порядке. Даже если врачи Тринадцатого не в силах помочь Питу, мы можем попробовать снова, уже в Капитолии, после окончания войны. Плутарх ошибается. Он не знает ничего, в том числе и Пита. Ему не станет лучше — он просто научится жить с этим. У него хватит сил, я знаю. По ночам ему будут сниться кошмары — обо мне, об Играх, о пережитых пытках, — а днём переродок будет иногда просыпаться и напоминать, кто на самом деле виноват в его бедах. Вот только он, прежний Пит, научится не слушать его. Меня больше не будет рядом с ним, но я убью Сноу, и мы, наверное, будем в расчете.
Мне так хочется верить, что все сказанное — правда. Но боль моему бывшему напарнику причинил совсем не Сноу. Переродок открыл ему глаза и показал, кто на самом деле виноват в том, что ему пришлось пережить за последние два года. Кто уничтожил привычный ему мир, и убил его семью. Я знаю, что это так, иначе почему сбежала от Пита? Чувство вины никогда не позволит мне ни быть с ним, ни пытаться и дальше обманом вернуть его настоящего, доброго и светлого. Но что-то внутри меня, темная, эгоистичная сторона, сопротивляется моему решению, и потому мне никогда не избавиться от снов, подобных тому, что приснился сегодня ночью.