Добавить в цитаты Настройки чтения

Страница 14 из 18

В планолете Гейл занимает место рядом со мной.

— Как ты? — одновременно спрашиваем друг у друга.

Он улыбается. У меня не хватает сил ответить на его улыбку.

— Я видел Пита, — внезапно говорит он. — Зашел посмотреть на него перед отправкой во Второй.

— Зачем?

— Не знаю, — честно признается друг. — Почему-то мне казалось, что так надо.

— И о чем ты подумал, когда увидел его?

Парень усмехается.

— Ну, прежде всего, я моментально пожалел о своем решении навестить его. А думал я больше о себе, Кискисс, чем о Пите. Если он не поправится, у меня нет надежды. Ты никогда не сможешь отпустить его.

Мне стыдно признаться, что я уже его отпустила.

Гейл привлекает меня к себе, взяв за руку. Я опускаю голову ему на плечо и закрываю глаза. Планолет снижается и заходит на посадку слишком скоро. Мы спускаемся по лестнице под аккомпанемент свистящих в воздухе пуль. Дистрикт сотрясают ни на минуту не прекращающиеся взрывы, но местные встречают нас с улыбкой, вполголоса напевая «Виселицу».

========== Глава 19. Одинокая ==========

Сожаление. Голубые глаза смотрят спокойно и даже с ноткой любопытства.

— Я видел, как тебя убили. Видел своими глазами. Почему же ты жива? И почему ты здесь, со мной?

Каждое слово, срывающееся с искусанных губ Пита, для меня все равно что еще один выстрел в сердце. Я стою у двери, нерешительно переминаясь с ноги на ногу. Отчего-то его прохладный тон и испытующий взгляд заставляют меня почувствовать вину за то, что я выжила после перестрелки во Втором. А действительно, зачем я здесь?

— Я не знаю.

— Тебя спасли, — отвечает на свой же вопрос парень. — Так было всегда, я помню. Всегда спасали тебя.

— Да, и ты тоже. Рисковал своей жизнью, чтобы защитить мою.

— Зачем?

— Ты… Ты был очень добрым.

Я чувствую, как на глаза наворачиваются слезы, но всеми силами сдерживаюсь, чтобы не заплакать. Не хочу, чтобы Пит-переродок видел меня слабой. Раньше бы он прижал меня к груди, ласково погладил бы по волосам и стер слезы кончиком теплого пальца.

— Я пришла, чтобы сказать «спасибо», — на самом деле я говорю первое, что приходит на ум.

— За что?

— За хлеб. За то, что не дал мне и моим родным умереть от голода. Я давно должна была поблагодарить тебя, но не решалась.

Пит удивленно приподнимает светлые брови:

— И ты думаешь, что сейчас подходящее время?

— Да, — это единственное, в чем я уверена. — Может быть, теперь ты думаешь, что лучше бы отдал тот хлеб свиньям, но это неважно. Это был первый раз, когда ты спас меня.

Я сажусь прямо на пол у двери, и рассказываю ему про хлеб. Пит слушает внимательно, не сводя с меня глаз, но я вижу, как белеют костяшки его пальцев, судорожно стискивающих края одеяла. Как только история заканчивается, молча поднимаюсь на ноги и ухожу, все еще чувствуя на себе его пристальный и отнюдь не дружелюбный взгляд.

— Я не верю тебе, — несется мне в спину.

Проходит неделя, другая. Местные врачи не отходят от него ни на шаг, надеясь, что им удастся превзойти мастерство своих коллег из Капитолия. Приступы бешенства становятся реже, но не исчезают: теперь они просто замыкаются в себе, в своей злобе и ненависти. Нет, я не оговорилась. Их двое. Переродок ненавидит меня, окончательно сломленный Пит — весь остальной мир. Они молчат, а потому понять, с кем из них ты разговариваешь прямо сейчас, практически невозможно.

Я прихожу к Питу снова: это ментор добился своего.

— Детка, ты меня разочаровала. Я всегда знал, что ты недостойна этого парня, но чтобы настолько…

— Он уже не «этот парень», если ты не заметил, Хеймитч.

— Ну тогда убей его, Китнисс! — хочу уловить в голосе мужчины смех, но слышу лишь усталость и раздражение. — Ты всегда поступала с капитолийскими переродками именно так, зачем нарушать эту добрую традицию?

С того дня во мне вновь что-то с треском ломается, и я навещаю Пита все чаще. Днем, ночью — неважно. Он молча следит за мной все тем же настороженным, почти враждебным взглядом. Я говорю с ним, пряча глаза. Рассказываю истории из общего прошлого — к счастью, их не так много, как тех, что связаны с Гейлом. Вижу, что он изо всех силы пытается сдерживаться и прислушивается к каждому произнесенному мной слову, пытаясь найти в нем новый — или, напротив, прежний? — смысл. На какие-то доли секунды во мне просыпается надежда, но я больше не вправе позволять себе надеяться. Иногда мне кажется, что я не в силах выносить той боли, что захлестывает горячей волной, стоит войти к Питу в палату, но что-то толкает меня в спину каждый раз, когда я решаю не идти к нему. Так надо. Скоро все закончится. Я лишь выполняю свой долг перед ним. Я уйду навсегда, когда последняя история будет рассказана.

Мне нужен Гейл. Нужен, как никогда раньше. Старый друг — единственное, что осталось от моего старого мира. Он, видимо, думает иначе. Я злюсь на него за то, что он не хочет понять, что со мной происходит сейчас. Но на Пита, что сорвался и напал бы на меня, если бы не чудом оказавшийся поблизости Боггс, я злюсь сильнее. Нахожу Гейла в Военном Центре вместе с Бити. Оба склонились над картой Капитолия и что-то бурно обсуждают. С трудом дождавшись, когда закончится день и мы сможем остаться наедине, я прижимаюсь к другу, ища поддержки и тепла, которого мне так не хватает. Но Гейл отстраняется и стремительным шагом выходит из комнаты, бросая меня посреди войны, нарисованной на белоснежных листах бумаги, разбросанных вокруг. Китнисс Эвердин никогда не страшилась быть одна, вполне сознательно ограничивая свою связь с внешним миром, но сейчас Сойке-Пересмешнице очень одиноко.

Я выигрываю их битвы одну за другой и проигрываю свою.

========== Глава 20. Затравленная ==========

Смелость.

— С этого дня, в болезни и в здравии, в бедности и в богатстве, я, Энни Креста, буду любить и беречь тебя, Финник Одэйр, каждый день до конца нашей жизни.

— Я, Финник Одэйр, беру тебя, Энни Креста, в жены, начиная с этого дня. Вместе и врозь, мы всегда будем одним целым — одной жизнью, одной целью, одной судьбой.

Я стою между Хеймитчем и Эффи и с приклеенной к губам счастливой улыбкой наблюдаю за свадебной церемонией. Пит тоже здесь, в наручниках и под бдительным надзором врачей. Пересилив себя, улыбаюсь и ему. Он долго, очень долго смотрит на меня, но, в конце концов, все же кивает в ответ на мою улыбку. Из его глаз так и не уходит настороженность, но мне почти все равно: так новый Пит смотрит на всех.

Джоанна неслышно подходит сзади и, бесцеремонно подвинув Эффи в сторону, встает рядом со мной.

— Что ты здесь делаешь?

— То же, что и ты. Делаю вид, что жива.

И, помолчав, добавляет столь будничным тоном, словно мы говорим о погоде:

— Как Пит?

— Я не знаю.

— Почему? Прошла любовь…? — издевается Мейсон. — Или он снова пытался тебя убить?

— Нет, я… Я рассказала Питу, как все было на самом деле. Про нашу первую встречу, про Игры, про войну, про Сноу. Мне больше нечего ему сказать, а что еще я могу сделать, чтобы помочь, кроме как говорить с ним?

— И это все? Ты сдалась?

Я морщусь, будто ее слова причинили мне боль.

— Нет, не все. Осталось еще кое-что, что я должна сделать. Убить Сноу. Я сделаю это сама, своей рукой. Без приказов Президента и камер Крессиды. Без сценариев, написанных Плутархом, и без карточек Эффи. Эта Игра касается только нас двоих, и никто не закончит ее, кроме меня.